Четыре года назад. В этот день. Мы сидели в городе Софии с близкой, очень близкой подругой. Она говорила: - Настя, ну какая война?! Это что-то невозможное. Это бредятина! Это никому не выгодно. Не будет никакой войны. Где-то через год она скажет: - Теперь я понимаю, что Путин был прав. Европа всегда нас ненавидела. У нас просто не было другого выхода. (о, это была моя очень близкая подруга) Четыре года назад мы с Никитой обсуждали, не съездить ли весной в Киев, и даже, может быть, доехать до Полтавы, и показать Улясику улицу, названную в честь ее прадеда. Где-то через год станет ясно, что Киев мы не увидим. В ближайшие десятилетия. Четыре года назад мы ворчали, что рейс Прага-Екатеринбург вылетает в неудобное время, и почему в 21 веке нельзя сформировать более удобное расписание. Вскоре я узнаю, что такое - добираться до Москвы сутки через Гданьск на трёх видах транспорта. Что такое - встречаться с мамой на Шри-Ланке, в Таиланде и в Ереване. Вскоре оборвется моя связь со страной, называемой на карте "Россия", и я окажусь в странном положении человека, обладающего паспортом какого-то получужого государства. Как будто просыпаешься, а рядом с тобой спит чужой мужик, и при этом у тебя в паспорте штамп о замужестве. Парадоксальным образом вскоре я потеряю шанс получить и чешское гражданство. Я потеряю многое, но главной потерей будут люди. Скоро я с обжигающей ясностью пойму, что в момент взрыва каждый видит мир из той точки, где его застал взрыв. И напрочь теряет способность смотреть на мир под чужим углом зрения. И если мы летим вверх тормашками - то и картинку видим строго перевернутой, и верим ей, как учебнику. В общем, я потеряю многое. Миллионы людей потеряют еще больше. А кое-кто приобретет. . И снова, уже по традиции, я напомню о синдроме годовщины - через четыре года первичная адаптация у нас уже произошла, но он все равно может нас зацепить. Особенно украинцев и русских, живущих в вынужденной эмиграции. Синдром годовщины может растягиваться на плюс-минус неделю вокруг 24 февраля - наш организм не обязан синхронизироваться с календарем. В годовщину любого события, разорвавшего в клочья нашу реальность - аварии, чьей-то смерти, войны - ощущения могут затапливать нас, как будто все происходит сегодня. Сейчас. В эти дни реальность как будто истончается, и сквозь прорехи лезет тьма. Итак, самые частые симптомы: - Лихорадочная тревога, когда мы мечемся и места себе не находим, и нам страшно неуютно в собственной коже - иногда это оформляется мозгом как "предчувствие страшного", а иногда просто остаётся бесформенным комком тревоги. - Раздражительность вплоть до ярости, на каких-нибудь "врагов", "людей, из-за которых мы оказались во всем этом дерьме". А поскольку враги далеко и до них не дотянешься, ярость выливается на головы близких – куда-то излиться ей надо. Внезапные большие ссоры, хлопанье дверью, истерики на, казалось бы, пустом месте. - Вообще поиск врагов и виноватых – самая яркая черта синдрома годовщины. - Ощущение, что мы парализованы, "тело как деревянное", руки опускаются, работать и заниматься домашними делами невозможно. Ничего не хочется, ни в чем нет смысла. Сюда же: чувство, что мы жутко тормозим, слова доходят до нас с задержкой, как до сломанного ноутбука. Забываем есть, или, наоборот, жуем не переставая. Никуда не можем собраться и все валится из рук. - Неконтролируемые рыдания. И это, на самом деле, один из лучших исходов – потому что так можно оплакать то, что уже случилось, и то, что безвозвратно потеряно. Вообще раздражения может быть много, поэтому, не находя объектов снаружи, оно может обратиться вовнутрь. Против себя же: - В виде мыслей о собственной никчемности и бессмысленности – "я ничего не сделала", "я даже уехать не смогла". - В виде фантазий о смерти, "столько людей умирает, зачем мне-то теперь жить?", "ничего не изменится". Этому внутреннему голосу ни в коем случае доверять не следует, и в разговоры с ним рекомендую не вступать.