Если в первой части всё началось с Грузии, то дальше становится ещё интереснее. Потому что оранжи — это не только Грузия, но именно там они ощущаются не как стиль, а как живая традиция. Там их даже не называют оранжами в том смысле, как привыкли мы. Скорее — янтарное вино. И в этом слове как будто больше правды. А вот в Европе всё иначе. Там оранжи — это уже не непрерывная древняя линия, а скорее возвращение. В какой-то момент вино стало слишком правильным: чистым, точным, предсказуемым. Всё хорошо сделано, но далеко не всё интересно пить. И тогда часть виноделов решила снова усложнить себе жизнь. В Италии, например, чаще скажут не orange, а macerato — белое с мацерацией, то есть с контактом с кожицей. А ещё есть красивое слово ramato — так называют вина из Pinot Grigio, когда они уходят не в янтарный, а в медный оттенок. И это очень по-итальянски: даже здесь не вписаться в одну категорию, а сделать что-то своё. С Грецией история тоже красивая. Там были и пифосы, и амфоры, и очень древняя винная культура. Но в отличие от Грузии, это не дожило до нас как непрерывная живая практика. Поэтому современные греческие оранжи — это уже не «мы так и делали всегда», а скорее новое обращение к старой памяти. И вот здесь для меня главное. В Грузии такие вина не нужно было возвращать. В Европе — пришлось. Наверное, поэтому европейские оранжи так часто ощущаются как выбор. Почти как жест. Возможность сделать не идеально, а интересно. Не гладко, а с характером. И, может быть, именно поэтому они так цепляют. Потому что идеальное вино давно умеют делать все. А вот живое — уже далеко не все.