Неделю назад я писала про эксперимент Харлоу с макаками, которые выбирали не проволочную “мать” с едой, а мягкую, к которой можно было прижаться. Но самое тяжёлое в этой истории, какими взрослыми они потом становились. Когда-то давно, читая про сексуальные отношения с точки зрения объектных отношений, я особенно зацепилась за эту историю. Потому что сначала правда не очень понятно: какое отношение эксперимент с детёнышами обезьян имеет к взрослой близости, сексуальности, отношениям? А потом становится ясно: самое прямое. Макаки, выросшие без живой матери и нормального раннего контакта, потом плохо взаимодействовали с другими. Они были тревожными, пугливыми, застывающими или, наоборот, агрессивными. Не умели естественно приближаться, считывать сигналы другого, выдерживать контакт. Но особенно это проявлялось в близости. Многие из них буквально не могли вступать в нормальный сексуальный контакт. Самки не подпускали к себе самцов, естественное спаривание нарушалось. То есть дело было не просто в “нежелании”, а в нарушенной способности выдерживать само приближение другого. И вот здесь для меня начинается самое важное уже про людей. Потому что очень часто человек живёт с ощущением, что у него какая-то одна отдельная проблема. Мне тревожно. Я слишком боюсь потерять. Мне трудно доверять. Я не могу расслабиться в близости. Я всё время контролирую. Я отстраняюсь, когда становится по-настоящему важно. И кажется, что это один симптом. Одна трудность. Но очень часто за этим стоит большая история отношений. Не только твоя личная, но и история тех, кто был до тебя. Если мать сама росла в холоде, в дефиците любви, в страхе, в утрате, если ей самой было не на что опереться, то ей часто правда нечем делиться дальше. Не потому, что она плохая. А потому, что человек передаёт ребёнку не только любовь, которую получил, но и боль, которую не смог прожить. Поэтому мы иногда видим такие тяжёлые повторения в семьях. Например, женщина, выросшая без родителей, с очень ранним дефицитом привязанности, может потом с трудом выдерживать близость со своим ребёнком потому что внутри самой слишком много пустоты, тревоги или невыносимости зависимости. Или родители, у которых было тяжёлое, травматичное детство, могут сами того не желая передавать детям холод, тревогу, непредсказуемость, страх потери, невозможность быть рядом по-настоящему. То есть в ребёнка входит не только его собственная жизнь. В него входит ещё и то, что семья несёт через поколения. Именно поэтому мы так внимательно смотрим не только на связь младенца с матерью, но и на более широкую семейную историю. Что было с мамой? Какой была её связь с собственной матерью? Что в этой семье не выдерживалось, не проживалось, не проговаривалось? Какая боль передавалась дальше молча? Сегодня мы гораздо лучше понимаем, что младенцу недостаточно ухода “по функции”. Важна ещё и отзывчивость взрослого: взгляд, интонация, способность замечать состояние ребёнка и помогать ему успокаиваться. И здесь может возникнуть очень понятный вопрос: зачем нам всё это знать, если прошлое всё равно нельзя изменить? Наверное, затем, что это знание помогает чуть глубже и честнее смотреть на себя. Не сводить всё к одному симптому. Не думать: «я просто тревожный», «я просто холодная», «я просто не умею любить», «у меня просто проблемы с близостью». А начинать видеть, что за сегодняшней реакцией часто стоит большая история: личная и семейная. Да, прошлое нельзя отменить. Нельзя задним числом додать себе то, чего когда-то не хватило. Но можно постепенно понять, как именно оно продолжает жить в нас сейчас: в наших страхах, способах любить, в выборе партнёров, в том, как мы приближаемся или отстраняемся, как переносим зависимость, как выдерживаем уязвимость. И, наверное, в этом один из главных смыслов терапии: не просто лечить отдельный симптом, а видеть историю, которая за ним стоит, чтобы не повторять его автоматически и не передавать дальше то, что когда-то не выдержали до нас. С вниманием к тому, что приходит