Мы живём в научном мире, и большинство тех, кто приближается к психоанализу, приходят в него с научным мышлением (во всяком случае, так хотелось бы думать). Однако здесь возникает существенная сложность: психоанализ — это особое знание, не ненаучное, но и не антинаучное, поскольку он является прежде всего практикой. Его нельзя освоить так, как осваивают физику или биологию — через накопление объективных данных. Поэтому каждый на пути становления анализа должен отказаться от научного мышления. Психоанализ требует иного отношения к теории. Октав Маннони говорил, что большие теоретические конструкции психоанализа — это не описания объективной реальности, а фикции. Фрейд создал «воображаемую неврологию»: его психический аппарат не существует как анатомический объект, но позволяет структурировать то, что без него остаётся туманным и неуловимым. Лакан, в свою очередь, создал «воображаемую лингвистику» —«лингвистерию». И здесь также речь не об описании языка как такового, а о модели, позволяющей уловить логику бессознательного. Эти фикции слабость психоанализа в умах сциентистов, но его сила в его деле. Его фикции работают не потому, что верны в научном смысле, а потому, что позволяют аналитику ориентироваться в речи пациента, различать за хаосом структуру. В науке теория стремится быть отражением действительности. В психоанализе теория — лишь средство, позволяющее говорить об истине. Аналитик не владеет истиной пациента, но располагает инструментом, благодаря которому эта истина может быть высказана.​​​​​​​​​​​​​​​​