Мы часто слышим, что психоаналитики ностальгируют по эпохе Отца. Некоторые из них — буквально — хотели бы вернуть всё вспять, хотя дважды в одну реку не войти. Их идеал — патриархат с женщинами, пассивно принимающими свою судьбу и наделёнными якобы уникальной способностью к терпеливому контейнированию и преобразованию этим терпением эмоций детей и мужчин; с мужчинами-отцами, которые якобы устанавливают предел наслаждению между ребёнком и матерью и создают порядок культуры своей врожденной активностью; к миру с фиксированными ролями, определёнными анатомией. Это пародия на «золотые» времена патриархата и на Имя-Отца. Наслаждение действительно должно быть упорядочено. Дискурс капиталиста устраняет нехватку, позитивируя её объектами «потребления», это объектальное наслаждение. Отсюда современные патологии: пустота, тревога, выгорание, депрессия, невозможность желать и, вместе с тем, невозможность остановиться. Субъект затоплен наслаждением, от которого у него нет средств отделиться. Но когда аналитик ностальгирует по прошлому, он ностальгирует по единственному Имени-Отца — по некому исключительному способу упорядочивать наслаждение. Но эта позиция неотличима от позиции современных политических радикалов. Джихадист и националист-популист и экологист, аналитик-нытик — делают одно и то же самое. Они ищут одно нечто: фигуру, идею, функцию, которая вернёт «утраченный» порядок. Но это не выход из мира наслаждения — это его оборотная сторона, наслаждение идентичностью. Когда субъект затоплен наслаждением объектами без предела и без утраты, он ищет закрытия — границу между «я» и «они», фигуру исключения (вождь, бог, нация, «настоящий отец»), которая основала бы тотальность и дала бы наконец точку остановки. Субъект наслаждается самой принадлежностью к этой тотальности — и ненавистью к тому, кто в неё не входит. Объектальное наслаждение и наслаждение идентичностью — это не альтернативы, а две стороны одной монеты: безудержное наслаждение объектом неизбежно порождает тягу к жёсткому порядку, а жёсткий порядок, обанкротившись, вновь выбрасывает субъекта в гонку за объектами. Одно питает другое.​​​​​​​​​​​​​​​​ В клинике выход не в том, чтобы вернуть единственно верное Имя-Отца, а в том, чтобы позволить субъекту создать нечто своё. Поздний Лакан назвал это синтомом. Цель анализа здесь — не уничтожение симптома и не реставрация отцовского закона, а изобретение субъектом способа жить с тем сингулярным, что его конституирует. Синтом — не Имя-Отца, но он выполняет его функцию: удерживает вместе реальное, символическое и воображаемое, чтобы субъект мог жить с наслаждением, которое иначе было бы опустошительным. Задача аналитика сегодня — не восстанавливать утраченного отца (при этом вспоминая как раньше было хорошо, когда истерички теряли сознание), а помочь субъекту изобрести свой способ быть в мире, где ничто не гарантирует порядок, — и сделать это не ценой свободы, а работой художника. А художник — каждый из нас.​​​​​​​​​​​​​​​​