Одно из наиболее знаменательных – и вместе с тем малозаметных – событий ушедшего года – это завершение 25-летнего спора между нейробиологом Кристофом Кохом и философом Дэвидом Чалмерсом в пользу последнего. В 1998 году нейрофизиолог Кох, вдохновлённый успехами нейробиологии и, в частности, результатами своих исследований в команде нобелевского лауреата Крика, раскодировавшего структуру ДНК, выдвинул предположение, что если наша наука будет двигаться такими же темпами – то через 25 лет мы сможем «разложить» содержание сознания на биологические элементы. В частности, Крик видел значительный потенциал в нейронных осцилляциях частотой около 40 Гц, которые уже к тому моменту рассматривались как отражение процесса интеграции разнородной информации мозгом. Австралийский философ Чалмерс возразил Коху, указывая на то, что природа считываемого нами биологического сигнала принципиально не позволяет различить квалиа, то есть само содержание сознания. Учёные поставили на кон ящик вина и ударили по рукам. За эти 25 лет нейробиологические подходы к изучению сознания существенно усложнились, включив и методы оптогенетики, и фМРТ, и транскраниальную магнитную стимуляцию, и записи с имплантированных внутричерепных электродов. И конечно для анализа этих данных стали применяться гораздо более продвинутые методы, включая алгоритмы искусственного интеллекта. Сам Кох уже существенно проработал свою изначальную модель, оставив 40-герцовые колебания и представив более комплексную модель в парадигме Теории Интегрированной Информации Джулио Тонони. Однако и нейробиологические данные, и модели сознания – коих за эти 25 лет появилось бесчисленное множество – нисколько не приблизили нас к решению так называемой трудной проблемы сознания (как, собственно, из физиологических процессов, наблюдаемых нами в мозге, возникают психические феномены). В каком-то смысле мы даже отдалились от её решения, потому как стали лучше понимать особенности регистрируемых нами показателей (магнитной, гемодинамической, биохимической, электрической активности мозга) и их связь с поведением, мыслями и чувствами – которая оказалась далеко не столь прямолинейной, как мы могли ещё надеяться в далёком 1998. Высокая вариабельность реакций – как у одного человека, так и между разными людьми – является одной из ключевых причин, ограничивающих возможность выведения коррелятов сознания из нейробиологических сигналов. Они также не могут быть использованы изолировано, без поведенческих или самооценочных данных для описания психических феноменов. В этом смысле можно говорить, что материализм (и тем более одна из его крайних форм – редукционизм), судя по всему, изжил свой век. Свести переживания, мысли и чувства к набору электрических импульсов и за счёт этого «полностью расшифровать человека» оказалось невозможным. И хотя часть исследователей ещё делает ставку на процессы квантового уровня, большинство нейробиологов склоняются к поиску более комплексных моделей, на гране панпсихизма, эпифеноменализма и интегративных теорий сознания. Если же от философских вопросов повернуться в сторону более практических, то безусловно эти 25 лет исследований позволили нам сделать колоссальный рывок в нашем понимании процессов восприятия, памяти, принятия решений, эмоций, протекания различных психических расстройств. Нейронаука проникает во всё большее количество сфер жизни, помогая нам лучше понимать людей и управлять командами, снижать риски, разумнее принимать решения, эффективнее продавать, балансировать свои эмоции в стрессе, прогнозировать динамику развития заболеваний и многое другое. Ценность данных нейронаук и возможность их применения растёт с каждым днём по всему миру. И при этом, парадоксальным образом – будучи острием современного научно-технологического прогресса – нейронаука отвечает молчанием на вопрос о природе сознания. Наиболее системно – и вместе с тем очень доступно – этот парадокс современной нейронауки изложен в недавно выпущенной книге сильнейш