(Продолжение) Другие найденные нами определения блага, однако, вступают в конфликт с таким его пониманием. Принципы равенства и свободы вообще выступают ограничениями принципа счастья. Мы вполне можем располагать желаниями, которые требуют ущемления других людей в нашу пользу (и таких желаний обычно у человека в достатке). Стремление к равенству требует ограничения стремления к счастью. Также и стремление к свободе в итоге требует такого ограничения. Человек, который бездумно следует за своими желаниями, оказывается их рабом, лишается свободы. Всё это иллюстрирует точку зрения, с которой некогда громко выступил Кант: благо состоит не в том, чтобы быть счастливым, но в том, чтобы быть достойным счастья. Однако эта точка зрения не является утверждением абстрактной аскезы. Речь идёт об ограничении счастья, а не о тотальном отрицании. Кант, в частности, утверждал, что моральное настроение эмпирически требует от нас получать удовольствие, но не максимизировать его, а стабильно иметь перед собой какую-то его степень. А высшее благо (хотя и недостижимое) состоит в единстве блага и счастья. Таким образом, счастье само должно быть понято как один моментов идеи блага, при её конкретизации. Заблуждение гедониста происходит из абстракции прочих моментов идеи блага. В конечном счёте благо и счастье и правда тождественны, но также имеют в себе и различие (это различие и удаляется мысленно в гедонизме). Это, однако, ставит для нас вопрос (который я временно оставлю без ответа): как именно счастье ограничивается иными определениями блага и какое место счастье занимает в ряду определений блага? Простым языком это также можно выразить следующим образом: при каких условиях и в какой степени мне следует преследовать личное счастье?