Неоархаическая монументализация архитектурной формы 1900-1910-х, воплощенная в творениях Беренса и Сааринена, придала новый импульс и неоклассике, и ар-деко.[11] И если мастера ар-деко открыли неоархаическую тектонику ступы (как в памятнике Битве народов в Лейпциге), то для неоклассики эталоном брутального и монументального были рустованные акведуки античности и фортификации ренессанса. И именно эта брутальная, геометризованная трактовка ордера будет мощной альтернативой аутентичной неоклассике как до революции, так и после. Поиск пластической новации вопреки академичному канону обретет в Петербурге форму гранитной монументализации, которая в 1900-1910-е окажет свое влияние и на здания, созданные в рамках национальных стилизаций, и на неоклассику, неоампир. Мода на грубоколотый гранит вскроет в исторической ордерной архитектуре, начиная с порта Маджоре, потенциал к созданию новой, нарочито брутальной эстетики (очевидно не имеющей отношения к пролетарской идеологии).[12] Мастера были вдохновлены идеей создания, по выражению Б.М. Кирикова, «северного Рима». [5, с. 281] Средневековые же мотивы выступали в архитектуре 1900-1910-х лишь в качестве повода для поразившей всех идеи – синтеза геометризации и монументализма. Ни средневековые соборы, ни сравнительно скромные постройки русского ампира никогда не были покрыты рустованным гранитом.[13] Монументализация в работах Белогруда, Лидваля и Перетятковича была увлечением не романикой или ампиром, но брутальными образами как таковыми, и этот интерес унаследует эпоха 1930-х. Отказ от национальной, сказочной образности и трактовка фасадной темы в духе гранитной монументализации отличала эти работы Беренса, Белогруда, Перетятковича от построек Сонка, Претро, Бубыря.[14] Рустованные постройки Ричардсона 1880-х и мастеров северного модерна 1900–х стали лишь первым побудительным мотивом, напомнившим о брутальной части исторической архитектуры. И именно она стала тем мощным источником, что был способен отвлечь от каноничного палладианства. Этого было достаточно, чтобы сила, заложенная в порта Маджоре в Риме (или порта Палио в Вероне и др.), поразила воображение мастеров, определила стилевую трактовку целой эпохи 1910-1930-х.[15] В 1910-е неоархаическая монументализация окажет свое мощное влияние и на ар-деко – ступообразные башни Сааринена 1910-х, и на брутальную неоклассику.[16] Та неведомая сила, что превращает беломраморное палаццо Дожей в банк М.И. Вавельберга, сложенный из черного гранита, или охристое палаццо делла Гран–Гвардия в Вероне – в будто покрытый сажей Русский торгово-промышленный банк М.М. Перетятковича, продолжит свое влияние на мастеров и после революции. В Лейпциге эта сила соберет каменных атлантов в монументе Битвы народов (1913). В Ленинграде эта эстетика почерневшего необработанного камня (или вернее штукатурки его имитирующей) реализует себя в Выборгском универмаге Я.О. Рубанчика, Доме Советов Н.А. Троцкого и др. Средневековые соборы и дворцы эпохи Ренессанса представали путешественникам в неочищенном, закопченном виде, и именно такими, «почерневшими от времени», создавались и новые сооружения. Таким образом, «северный» характер неоклассики 1910-1930-х был отчетливо архаичен. Упрощенность, огрубленность древних сооружений становится новаторской идеей геометризации. Нужна не романика, обращенная к изысканному античному Риму, но романика, осознающая свою грубость. В доме Розенштейна с башнями (1912) Белогруд остро сопоставляет огрубленные и неоренессансные детали. Так был решен и банк Вавельберга, необработанные гранитные детали которого предстают частью сознательно создаваемой «кубоватой» эстетики.[17] Однако почему мастера выбирают для работы гранит, этот трудно обрабатываемый камень? Такова была художественная задача – создание брутальной, геометризованной эстетики на контрасте с узнаваемой неоклассической темой.