Ко дню рождения Григория Борисовича Бархина. Чтобы пройтись, мы обычно доходили до Манежа и Библиотеки Ленина. Здесь у метро говорилось что-нибудь - "ну это Щуко..." - и имелось в виду, что это уже "позднее" искусство. Меня всегда удивляло, почему "позднее" здесь о Щуко имеет вроде как отрицательную коннотацию. Ну да, портик Щуко (1928) был "поздним" - то есть, созданным после Музея, и после Известий (1926). Было ясно, что это уже другой стиль. И когда говорилось - "ну это уже Щуко..." - это чтобы не сказать "ну это уже 1930-е". Многие годы 1930-е годы у нас в доме не упоминались вообще (как я сейчас понимаю, потому что в 1938 был репрессирован брат Григория Борисовича - Константин). И тем не менее, портик Щуко был очень интересен, необычен. В нем чувствовалась какая-то мрачная загадочность, какая-то тайна. В отношениях с Музеем не было ни доли кичливости, наоборот, хотелось соответствовать слепкам - Венере, Нике... Единственный раз, когда я "воспользовался" родственными связями, это когда мне надо было уговорить египетского экскурсовода и, главное, группу - доехать и показать всем нам не только Карнакский храм, но и Луксорский, ведь именно его колонны были использованы для решения Египетского зала Музея. Мне надо было обязательно их увидеть. Меня всегда мучала мысль, что в Музее они видимо меньше натуральной величины (!). Но наши колонны из музейного вестибюля и зала были-таки обнаружены - просто это те, что в Луксорском храме не самые большие. То есть работа по чертежам была выполнена верно, масштабной ошибки не было. Не совсем ясным оставался вопрос об авторстве главной лестницы. Но интерьеры всегда ставили и иные вопросы - о теме и масштабе. Должны ли были авторы сочинять? И как должен был бы выглядеть такой музей? Как бы он выглядел, если бы архитектура была авторская, в духе стиля рубежа веков. И что если бы не была осуществлена беспрецедентная концепция перенесения архитектурных элементов с Эрехтейона, честно ли так делать? И можно ли сопоставлять Давида Донателло и Микеланджело в одном зале, в кучу? Музей обычно бывает переполнен - так правильно ли решены были его размеры? Я задаю эти вопросы без тени критики, в наши дни "так бы не стали строить", не справились бы. Нет главного - обращенности к Культуре. И в отличие от героя Калягина, прокричавшего советскому зрителю экзистенциальное - "Мне 35 лет, а я ни черта в вашей жизни не сделал!", Цветаев, Клейн и Нечаев-Мальцев - сделали, они просто подарили Москве портик Эрехтейона, подарили Музей. И.В.Цветаев и Ю.С.Нечаев-Мальцов умерли в 1913 году, через год после открытия Музея, Р.И.Клейн умер в 1924, ему было всего 66 лет.