Дедушкин музей. Ко дню рождения Григория Борисовича Бархина. До сих пор не знаю как его правильно именовать. Я его про себя именую "Музей Пушкина". Папа его называет "Дедушкин Музей", ведь в проектировании Музея Изящных искусств им. Александра III в 1909-1912 принимал участие его дед, Григорий Борисович Бархин. Каждый раз когда оказываюсь, с наслаждением сразу иду смотреть слепки - и, конечно, следует вернуть в Музей импрессионистов - именно этот контраст стилей был дополнительным украшением музея. Но даже когда импрессионисты были еще в залах, настоящим великим искусством осознавалось древнее, античность и ренессанс, соответственно Греческий и Итальянский дворы. Каждый раз это была экскурсия в далекие страны и в прошлое. Выражения "Прадедушкин Музей", конечно, не возникло, но ощущение, что все что ты видишь - это "что-то твое", конечно, было и есть. И это ощущение родственности было не буквально к камням и гипсам, но к Культуре. А главное это ощущение - грандиозного расстояния между нами и ими - богами античности и героями ренессанса. Уважение к Цветаеву и Клейну было, но еще большим было благоговение перед этими пусть и гипсовыми торсами и архитектурными обломами. Ведь это что-то непонятное, далекое и притягательное. Вот как не совпадала культура рубежа веков в своих устремлениях: одни создавали Музей слепков, а другие создавали новаторскую живопись, порвавшую с эллинской традицией реализма и сакральности, и, как Щукин и Морозов, коллекционировали ее, как потом оказалось, для этого же музея. Сейчас архитектура Музея частных коллекций не вызывает никакого желания его посетить. Темные невысокие, лишенные какой бы то ни было парадности комнаты - в них тесно любому искусству. Эволюция стилей была главным уроком, который был очевиден в прежней экспозиции Музея, это было движение от непонятной и прекрасной античной скульптуре к славе французского импрессионизма. И дополняя друг друга эти две культуры создавали сильнейший стерео эффект. У меня всегда приподнятое настроение в Музее, ну как если бы я пришел на его открытие. Не могу сказать, что в детстве я бывал в Музее часто. Но всегда при выходе, после прогулки вокруг роскошной мраморной лестницы, было четкое ощущение того, что такое есть подлинное Искусство, или по крайней мере, то оно существует вообще. Непонятным были и слепки, и импрессионисты, обе эти культуры были бесподобны, и поначалу было понятно, что мы не говорим ни на одном из этих языков. Но потом, через книги и поездки, мы стали приближаться к ним, мы стали повторять путь Цветаева и Клейна, всех тех, кто подарил нам Музей. Наш Музей был построен в той же культуре, что осуществила ансамбль Вены, Дрезденские музей и оперу Земпера. Да, архитектура Клейна не была новаторской, но посещение убеждало - ретрансляция Культуры также благородная цель жизни. Так неосознанно классика становилась ясной альтернативой тому, что было вокруг. А адекватна ли Москва вокруг Музея той классике, что перенесена в него с берегов Греции и Италии? При выходе из Музея всегда было ясное ощущение - нет, здесь только Музей - это светоч культуры, но не город, ведь его ткань полуразломана, недозастроена, все как-то фрагментарно, фантомно.