2 В нынешних условиях андер, как способ распространения, — помер, как некая эстетическая категория — размылся. Рыцарей-реакционеров подпольного вещания не то что больше нет — просто их сложно назвать андерграундом, потому что само слово — на бессознательном, бытовом уровне — подвыдохлось. И мы оказались в разреженном пространстве, где можно либо откинуть его за ненадобностью, либо попробовать начертать границы — но уже не по внешним критериям, а по внутренним, на чувственном уровне. Потому что любые другие, более логичные, осязаемые метрики, будут постоянно заводить в индустриальный тупик. Интуитивно я сейчас определяю андер через горбуновскую максиму «Меня прет, значит я существую». Коммерческая розовая музыка зачастую либо не отражает мироощущение, не воздействует на душу, а значит не является живой, либо вовсе превращается в необходимую издержку промо-производства. Андерграунд в таком разрезе проявлен и противопоставлен ей в самом простом регистре: это рукотворная, отражающая движение души конкретного человека музыка, в которой есть самобытность, проживание (прущесть) и как следствие — реальность. Кароче говоря: «Андеграунд — это оффлайн». урал гайсин — воистину последний самурай духа, подменяющий на посту охраны храма культуры подземки масло черного тмина. Музыка — слово, объединяющее их: музыка вместо слов. Только тмину удавалось быть виральным и при этом заниматься исключительно внутренними процессами, писать для себя, шизить с удалением паблика, дискографии, вновь заливать все, выпускать альбомы про борьбу с этой сукой-индустрией или альбомы про то, как сражает сука-любовь, не позволяя писать альбомы (мне кажется, «WAFA» примерно об этом). Да даже мчт, кстати, одной ногой наступал в эстраду — когда получал «Золотую горгулью» из рук Артура Пирожкова (очень смешное видео). урал же пока полностью игнорирует «парад еблоторговли» и индустриальную рутину, оставаясь неприкаянным, блаженно-чудаковатым персонажем. урал — и есть оффлайн, как бы парадоксально это ни звучало. Трушный толстовец, пишущий о биг бури ша**вах, Боге и смерти после вспашки земли, разгребания сугробов и пропарочки в бане. Возможно, когда-нибудь и он сожмется; и будут у него положенные четыре с половиной татами — коморка, окруженная бесконечностью таких же коморок, из которых нет выхода; и, возможно, пробив тысячу стен, он не сможет найти потерянный Мачиган и передать его в руки символа свободы и любви; и будет у него и всреп, и клипы, и лейбл, и артист, и сцена, а студия станет палатой, по которой мечется загнанный деньгами и «работой» человек, зацикленный на своем расставании с девчонкой, как символом хоть чего-то чистого, живого, настоящего, символом свободы и любви. Но пока — одно наслаждение наблюдать за тем, как он влюблен в музыку, сидя в своем подвале на миллион татами, вокруг — не матрица, а цветущие или заснеженные поля, — и занят чистым творчеством, а не его производными, которые, конечно, приводят к успеху с большей вероятностью, но не дают проживать собственную жизнь, смысл которой явно не укладывается в такие категории, а если вообще во что-то укладывается, то, наверное, в поиск и следование за особливой интонацией и мелодией. Вот он и поет, как не поет никто другой. «Рабочий человек должен глубоко понимать, что ведер и паровозов можно наделать сколько угодно, а песню и волнение сделать нельзя. Песня дороже вещей..»