Линия на преувеличение древних западноевразийских связей чувашей, происходит из более общей идеи, согласно которой в Восточной Азии предков чувашей вовсе никогда не было, а чувашской прародиной является, например, Кавказ. В целом эта идея является ныне глубоко маргинализированной и представлена в формально академическом мире, пожалуй, только работами упомянутого А.К. Салмина. Работы эти по качеству едва ли отличимы от фолк-хистори, при этом в 2014 г. его монография по этой теме была переведена на английский и издана с предисловием и под научной редакцией одного из крупнейших западных тюркологов Питера Голдена, что выглядит причудливо. Дикость этой концепции не означает, что восточноевразийская локализация прародины булгар беспроблемна. В целом последняя зиждется не на собственном булгарском материале, а на несомненно восточноевразийской локализации пратюрков и несомненной лингвистической преемственности между пратюркским состоянием и прабулгарским. При этом ещё Е.А. Хелимский отмечал значимость для историко-географической реконструкции того факта, что все идентифицируемые по письменным источникам народы надёжно булгарской языковой принадлежности локализуются в Европе, в то время как все исторически документированные тюркские языки Сибири и Монголии представляют "стандартно-тюркский" тип. При таком раскладе "восточноевразийские булгары" оказываются сущностью весьма эфемерной, а попытки придать им более вещную форму, как правило, безуспешны. Остановлюсь сейчас на одной такой попытке, которая связана с тем, что, вообще говоря, вопрос о ранних этапах истории булгар имеет ключевое значение с точки зрения алтайской проблемы. В 2011 г. радикальный антиалтаист А.В. Вовин, пытаясь обосновать возможность массового заимствования булгарской лексики в монгольский (что, по его мысли, в конечном счёте должно избавить нас от необходимости предполагать алтайское родство), решил доказать для начала, что булгарский в целом был вовлечён в сеть языковых контактов на территории Восточной Азии. Наиболее перспективным в связи с этим направлением ему показалось выявление слоя сепаратных (т.е. не имеющих параллелей в других тюркских языках) китайских заимствований в чувашском. В результате Вовину как будто бы удалось найти одно древнекитайское (не позднее I в. до н.э.) и два позднесреднекитайских (!) слова в чувашском. Таким образом, теория это буквально с порога обращается в нечто довольно абсурдное, ведь "позднесреднекитайский" (если Вовин применяет термин так же, как китаистическая литература) датируется уже рубежом 1-го — 2-го тысячелетия н.э. Полагал ли Вовин, что чуваши до столь поздней поры жили у северных границ Китая и пришли на Волгу, скажем, с монголами? Это столь же неясно, сколь и неважно, поскольку оба "позднесреднекитайских" заимствования в чувашском так или иначе оказываются откровенно ложными.