Пожалуй, это одно из любимых моих стихотворений, и вроде бы ничего такого в нем нет, но, возможно, оно особо мне любимо присущим ему тихим волнением, не драматическим, а лирическим. Чем достигается это волнение? Во-первых, размером. В русской поэзии есть такой "музыкальный" размер -- я3 с клаузулой дактилическая -мужская (в минуту жизни трудную жил александр герцевич, идет бычек качается играй-играй тальяночка), а здесь от женской рифмы вместо дактилической чувствуется какая-то недосказанность, волнующая недоматериализованность. Во-вторых, композицией. Из 10 строф 5 (а на самом деле 7) уделены описанию образа, вплоть до росинок в волосах фотографически четкому, внезапно из-за двери (невозможная геометрия) встающему перед лирическим героем, и дальше 5 или 6 строф разворачивающемуся, и в то же время сохраняющему моментальное единство ("из одного куска"). Короче говоря, в этом стихотворении очень круто поймана вневременность воспоминания или узнавания, которое одновременно моментально и при этом имеет свою внутреннюю динамику разворачивания и уточнения. Последняя строфа какая-то невнятная, никогда не мог ее понять и запомнить Засыпет снег дороги, Завалит скаты крыш. Пойду размять я ноги: За дверью ты стоишь. Одна, в пальто осеннем, Без шляпы, без калош, Ты борешься с волненьем И мокрый снег жуешь. Деревья и ограды Уходят вдаль, во мглу. Одна средь снегопада Стоишь ты на углу. Течет вода с косынки По рукаву в обшлаг, И каплями росинки Сверкают в волосах. И прядью белокурой Озарены: лицо, Косынка, и фигура, И это пальтецо. Снег на ресницах влажен, В твоих глазах тоска, И весь твой облик слажен Из одного куска. Как будто бы железом, Обмокнутым в сурьму, Тебя вели нарезом По сердцу моему. И в нем навек засело Смиренье этих черт, И оттого нет дела, Что свет жестокосерд. И оттого двоится Вся эта ночь в снегу, И провести границы Меж нас я не могу. Но кто мы и откуда, Когда от всех тех лет Остались пересуды, А нас на свете нет? 1949 г.