До чего же мне не хочется работать! В последнее время работать было особенно трудно, потому что по вечерам деревянная будка превращается в пылающую печь, окна мне приходится буквально залеплять, так как комары пробираются и через крошечное отверстие (я сжигаю их живьем: просто от безумной ненависти), а под лампой можно заваривать чай. Мощная керосиновая лампа даже зимой нагревается до ужаса; сейчас она попросту сжигает левую сторону моей головы и тела. Только после часа ночи наконец-то можно дышать; тогда я гашу лампу, выхожу и проветриваю (что явно не нравится комарам). Комната охлаждается – ровно на то время, которое уходит на розжиг лампы. Когда через четверть часа, убив несколько самых упорных комаров, которые-таки ухитрились проникнуть внутрь, я сажусь за работу – температура уже та же самая, что была до этого. —Письмо от Станиславы Пшибышевской Хелене Барлиньской, 26 июля 1929 Сегодня девяносто лет со дня смерти Пшибышевской. В популярном воображении (насколько "популярным" вообще может быть воображение в отношении моей нишевой Станиславы) она ассоциируется с морозом и бараком без отопления, все из-за нескольких выразительных абзацев из писем. Пэм Джемс, британская драматургиня, вон так ими впечатлилась, что без капли сомнения и совести написала: “She died, in the end, of hypothermia, in her thirties, in her unheated hut, leaving notes of her travail as she began to freeze to death.” (Перестану ли я когда-нибудь злобно припоминать эту строчку из предисловия к мало кому известной пьесе? Not a chance.) Вот только в августе, даже на берегу Балтийского моря, нужно очень постараться, чтобы замерзнуть до смерти, свидетельство чему можно найти в ее же, Пшибышевской, письмах.