Более того, произведения, отличающиеся литературной/ художественной ценностью, намеренно выстроены так, что автор не дает читателю “полное линейное объяснение всего”, а оставляет пробелы, лакуны, интриги, открытые вопросы, разложенные в разных местах произведения подсказки/детали, приглашая читателя активно вовлечься и самостоятельно соединить их в паттерн, добавляющий произведению смысла — и эта активность читателя приносит ему особое удовольствие от взаимодействия с произведением. В ситуации перечитывания/пересматривания/переслушивания, каждый предыдущий опыт взаимодействия с произведением (а также жизненный опыт, полученный во время, прошедшее между перечитываниями (если они происходят не подряд)) создает определенный паттерн понимания/ конструирования смысла, и при последующем перечитывании происходит диалог читателя не только с исходным авторским произведением, но и со своими предыдущими его интерпретациями. Так же, как мы можем говорить о существовании более умелых и менее умелых актеров, мы можем говорить и о существовании более умелых и менее умелых читателей. Чем менее умелым является читатель, тем труднее ему погрузиться в нарративный мир и получить в нем опыт трансформации. Однако порог умений, необходимый для вхождения в опыт переживания нарративных миров, в целом достаточно низок. И все же, чем больше у читателя жизненного опыта и способности к различанию разных оттенков переживания, опыта, позволяющего извлекать смысл не только из того, что произошло (и описано) в конкретной ситуации, но и из того, что могло бы произойти, но не произошло — тем более насыщенным для него будет переживание нарративных миров. Забирая читателя на время из “здесь и сейчас”, произведение позволяет ему на время “пожить другими жизнями”, при этом не полностью растождествляясь с собой и не забывая себя. Ключевой фактор в этом — резонанс тем и образов произведения со значимыми темами и вопросами, задающими и определяющими идентичность читателя, его ценности и предпочтения, то, как он осмысливает свой опыт. Читатель может задействовать свою драматическую вовлеченность в исполнение/проживание истории в большей или меньшей степени осознанно и произвольно. В большинстве случаев — скорее неосознанно и непроизвольно, за исключением различных практик “чтения текста как священного”. В пределе, чтение становится осознанным пересочинением истории, перерассказыванием ее так, чтобы в ней, наравне с голосом автора, звучал и голос читателя — так же, как при переводе стихотворных текстов с одного языка на другой мы слышим в сонете или пьесе, скажем, не только голос Гарсии Лорки или Шекспира, но и голос Гелескула, Маршака, Лозинского и пр. В этом предельном обнаружении себя в чтении чужого текста процессы чтения и процессы экспрессивного и рефлексивного письма сходятся, как грани кристалла.