#староедоброе #художка #книгасполки2026 Григорий Служитель. Дни Савелия. — М.: АСТ, РЕШ, 2019. — 380 с. Об этой книге уже много написано, возможно, я где-то буду повторяться. Нет, не жалею, что прочитала ее только сейчас, может, заодно напомню о ней тем, кто еще не, — и тем, кто да, но давно, тоже, потому что, мне кажется, она и для перечитывания хороша. О чем многие уже сказали, и я присоединяюсь к тем, кому книга понравилась: это текст потрясающей гуманистической силы, примиряющий с жизнью и смертью, очищающий. Как поддержка и теплота в минуту, когда тебе грустно, как земля, выглянувшая из-под снега в начале весны. Можно, конечно, найти слабые места: где-то сказано слишком в лоб, где-то зашкаливает лиричность и появляется некая искусственность, где-то что-то еще — но на выходе не об этом хочется думать и вспоминать. Потому что эта трогательная, местами смешная, местами грустная и как будто безнадежная (но при этом иррационально полная надежды и любви) история жизни одного обычного московского кота дарит настоящее утешение. Может, я читала ее именно в тот момент, когда мне необходимо было такое вот честное утешение — не в духе «всё будет хорошо», а «кто его знает, как оно будет, но сейчас мы живы, у нас есть хорошие воспоминания, планы на будущее и даже мечты». В том, как сделано, есть моменты, которые очень понравились: Григорий Служитель мастерски переключает регистры — где-то хохочешь, где-то чувствуешь глубокую печаль, каждый эпизод рассказан по-разному, в разных тональностях и темпе (вот не зря же Савелий воспитан на классической музыке, несшейся из окна в Шелапутинском переулке). Часть под названием «Записи Белаквина» — явный оммаж Саше Соколову и «Школе для дураков», там тоже есть глава «Теперь. Рассказы, написанные на веранде» с разрозненными новеллами, как будто не имеющими прямого отношения к сюжету книги. И там, и тут эта глава прерывает рассказ, задает другой ритм, меняет фокусировку и даже дает возможность чуть-чуть выдохнуть. Каждый рассказ из этой главки — как вырванный из контекста кусочек чьей-то жизни, к которой подключаешься в случайном месте и так же внезапно отключаешься. Талантливо и жизненно. Еще один эпизод, на который обратила внимание: работающий курьером киргиз, у которого в этот момент живет Савелий, привозит заказ в Студию театрального искусства, где работает автор нашей книги, — он же безошибочно узнается в персонаже-заказчике: «Рыжий мужчина спросил у Аскара, что со мной случилось. Аскар замялся и не смог ответить. Тогда актер нахмурился и вдруг протянул ко мне руки. Он аккуратно обхватил мою голову, так что вся моя морда как-то съежилась. Потом взял на руки и уставился мне прямо в глаза <тут уберем спойлер>. Он смотрел на меня насупив брови, строго и хмуро, думая что-то свое, будто я подтверждал какую-то его догадку, будто эта догадка пришлась кстати некоторым его размышлениям». Не делится ли автор прозрением, моментом рождения целого замысла или одного из сюжетных поворотов, не поэтому ли приходит на страницы в роли камео? (чуть-чуть по диагонали просмотрела интервью с Григорием, не увидела, но, возможно, он где-то об этом говорил). Даже если нет, приятно встретить автора среди людей, с которыми так или иначе соприкасался Савелий. Коты, люди и Москва (локации между Таганкой и Площадью Ильича, Курским вокзалом и Китай-городом, Замоскворечье и Басманный) — равны в правах в этой истории: за судьбой каждого человека и кота, даже проходного, следишь с волнением и интересом. Что касается Москвы — именно эти места, каждое из них, вызывает у меня лично теплые воспоминания. Где-то я работала (например, экскурсоводом в музее Рублева, что в Спасо-Андрониковом монастыре), где-то училась, где-то много гуляла, где-то выступала, где-то просто бывала в гостях, а в Елоховке и в Никите Мученнике наш хор неоднократно пел на рождественских и пасхальных службах, о, эти восхитительно бессонные ночи. Поэтому мне было несложно въяве представлять, где бродил и жил Савелий. ↓