Почему наш мозг предлагает «выход», когда нам невыносимо больно? В этом году я, как никогда часто ранее, слышу на сессиях: «Мне кажется, я это не выношу, я не хочу так жить». В современной психотерапии мы смотрим на суицидальные мысли как на поведение. Да, думать - это тоже своего рода психическое действие. А у любого поведения в этом мире есть своя функция. Наша психика - не враг нам. Она - эволюционный механизм, заточенный под одну цель: избавить нас от страданий и помочь выжить. Парадокс в том, что когда ментальная боль становится настолько острой, что её невозможно «переварить», мозг включает аварийный режим. Функция суицидальных мыслей почти всегда одна - избегание невыносимого. Когда жизнь бьет наотмашь, когда ресурсы на нуле, а горизонт завален тучами, мозг просто честно пытается помочь. Он шепчет: «Смотри, есть способ, чтобы всё это мгновенно прекратилось. Есть аварийный выход». Суицидальные мысли приходят не потому, что вы действительно хотите не существовать. А потому, что вы отчаянно хотите прекратить боль, которую больше нет сил терпеть. Представьте, что суицидальная мысль - это ярко-красная лампочка на приборной панели автомобиля. Она не говорит о том, что машину пора сдавать на утиль. Она кричит: «В системе перегрев! Нам нужно охлаждение! Нам нужна помощь!». Мысли - это не факты. Вы - это не ваши мысли. Это симптом боли, а не инструкция к действию. Это крик о помощи, который ваш мозг обращает к вам самим. Поэтому скоро будет выпуск про способы справиться с этим. А вообще вспоминается одна из моих любимых книг, которая помогла мне ещё в студенчестве эмоционально понять ту боль, которую ощущают люди. Отрывок из книги Дроздовцы в огне Антон Васильевич Туркул «На другое утро подкатил шедший за нами бронепоезд «Дроздовец». Я помню, как капитан Рипке, совершенно бледный и, как мне показалось, спокойный, молча сидел в углу на вокзале. И мне все казалось, что ему нестерпимо холодно.Через день капитан Рипке застрелился, не выдержал потери бронепоездов. Вспоминаю, как у его желтоватой руки, свесившейся со скамьи, сидел на корточках пулеметчик его бронепоезда, мальчик, вероятно из гимназистов или кадет. Он сидел скорчившись, зажав худыми руками лицо, и его мальчишеские плечи тряслись от рыданий. Часа в три ночи я вернулся в штаб. В избе, разметавшись, спят вповалку восемь моих генштабистов на сумках, на вещевых мешках, на полу, на лавках, под шинелями. Из-за шаткого стола поднялся мой адъютант капитан Ковалевский и молча поклонился. Я прошел в свой угол. Не могу заснуть. Ковалевский при свече что-то пишет. Я невольно стал наблюдать за ним: меня удивила та же бледность, тот же ледяной покой, какой я видел у капитана Рипке. Сбросив бурку, я подошел к столу: наган, пачка писем, одно адресовано мне. Я убрал наган, взял письмо. Капитан Ковалевский поднялся. Мы стоим и смотрим над свечой друг на друга.– Господин полковник, – шепчет Ковалевский. – Вы не имеете права читать моих писем.– Что с вами, Адриан Семенович? – шепчу я. – Ваших я не читаю, а это на мое имя.Распечатал конверт: «Не могу перенести наших неудач. Кончаю с собой». Я с силой взял его за руки. Мы говорили шепотом, чтобы не потревожить сна усталых людей вокруг нас. Я повел его в мой угол, изо всей силы сжимал ему руки: не смеешь стреляться, такая смерть – слабость; и просил его жить. И этот коренастый, сильный человек, в шрамах, несколько раз тяжело раненный, фанатик Белого дела и Дроздовского полка, внезапно припал к моему плечу, как тот мальчик у руки Рипке, и глухо зарыдал, сам зажимая себе рот руками, чтобы никого не разбудить.Тогда ночью, когда мы с ним шептались, Ковалевский согласился жить. Адриан Семенович застрелился уже после всего, в 1926 году, в Америке; там он очень хорошо, в довольстве жил у своей сестры. Такая смерть, видно, была ему написана на роду. В его последней записке было всего пять слов: «Без России жить не могу». Ему было не более тридцати лет.»