📨Спасибо за возможность задать вопрос анонимно! Дочери 20 лет. Когда ей было 5, на нее напала крупная собака и искусала одну ногу. Меня не было рядом. Ногу зашили. Врачи сказали, что чудом оказались не задеты нервы. С ее 7 лет воспитывала сама, с мужем развеялись, постепенно его участие в воспитании сошло на нет. Два года назад дочь изнасиловали на празднике, с которого я забирала ее из другого города на машине. Первая поездка с ровесниками и первый горький опыт получился. После этого у нее была депрессия. Потом была успешная КПТ, в настоящее время она чувствует себя хорошо. Незадолго до этого у нее стали возникать конвульсивные приступы, возможно эпилептической природы (диагноз в процессе). Совокупность этих трех элементов очень сильно повлияла на меня. Тревожность зашкаливает, несмотря рациональное осознание триггера и невозможности контроля над событиями. Несмотря на академическое психологическое образование, каждый отъезд дочери сопровождается повышением тревожности и бессонницей. Чувствую, что постоянное пребывание в активированном состоянии меня измотало. От своей личной жизни я отказалась, чтобы в любой момент привезти-отвезти дочь. В наших местах вечером женщинам ходить небезопасно. Очень хочется ослабить внутреннюю пружинку и снова жить эмоциями. Я всегда любила проживать момент. Здесь-и-сейчас по-прежнему есть, но только когда я знаю, что дочь в безопасности.⁩ Это вопрос был задан довольно давно, так что прошу прощения, что только сейчас до него дошло дело. Ответ мне видится многоплановым, тут надо учитывать несколько моментов. Начнем. В первую очередь важно прояснить что именно происходит с матерью. Это не просто неправильная или какая-то патологическая тревога. Я так вижу, что мать здесь как раз-таки пытается быть контейнером для невыносимых переживаний дочери (напомните мне написать все-таки хороший отдельный пост шпаргалку про контейнирование, мы последнее время часто этой темы касаемся). Обычно в паре мать-ребенок успешное контейнирование происходит так: Ребенок не может переварить какие-то чувства, отщепляет их и помещает в мать. Говоря человеческими словами, например, ребенок хочет игрушку в магазине и сталкивается с отказом, его переполняет невыносимый гнев, он падает на пол и устраивает истерику, делая все, чтобы мама прочувствовала его чувства и сама переполнилась гневом. Он не осознает, что с ним происходит, и это работает так, что мать должна почувствовать то же самое, но(!) не просто почувствовать, а почувствовать и осознать! И найти эмоциональный выход, например сделать вдох и сказать, да, я понимаю, это очень грустно, ты злишься, погрустим и позлимся вместе, помечтаем, как здорово могло бы быть и так далее. Мама здесь может все это переварить. Но в ситуации с изнасилованным ребенком, ребенок помещает в родителя чувства куда ужаснее. Каково это, контейнировать чувства собственного ребенка, чье доверие к миру разрушено? Неприкосновенность тела разрушена? Какими способами ребенок дает матери прочувствовать всю ту бездну боли, которая есть, но которую невозможно осознать? Я думаю, что КПТ помогла лишь на поверхностном уровне, а основная часть переживаний осталась в матери. Как в шкатулке. И мать до сих пор как пружина, которая не может ни остановиться, ни углубиться во что-то, ведь ее контейнер переполнен глубинным ужасом своего ребенка. Контейнер нужно освободить, проделав работу горевания по поводу чувств дочери. Так очень понятен становится отказ от собственной жизни, на нее просто нет места, ведь психика постоянно занята удерживанием в подсознании этих адских чувств. Здесь нужна работа с психотерапевтом, чтобы дать место ужасу, гневу, горю, оплакать все и на освободившемся пространстве смочь видеть то живое, что осталось - силу дочери, ее ответственность за свою жизнь, свое собственное желание пожить своей жизнью.