Понятие о мазохизме несколько размыто. Однако клинические и культурные наблюдения не позволяют унифицировать мазохизм как строго единственный механизм, который модулирует одну конкретную потребность. По всей видимости, мы можем говорить о многообразии мазохистических механизмов. Один из таких, похоже, модулирует работу системы игра (PLAY) по Панксеппу. Система игры является врожденной биологической структурой, работа которой у млекопитающих начинает проявляться в детском возрасте и проявляет себя в виде шуточной борьбы. В зависимости от вида преобладает некий специфический набор игр: в основном это догонялки, прятки, засадки и более сложные социальные формы имитации взрослых ролей у антропосов. Неврологически система игра располагается от парафасциального/центромедианного, дорсомедиального и заднего таламуса к проекциям в околоводопроводное серое вещество (PAG). Нейрохимически ее работа опосредуется эндогенными опиоидами, ацетилхолином и эндогенными каннабиноидами. У людей как социальных сущностей поведенчески система игра крутится вокруг иерархии: своего рода извечный вопрос "Кто есть кто в зоопарке?". В человеческих сообществах, где большую роль играют знаковые системы, иерархия может устанавливаться по совершенно разным признакам: от примитивных телесных до абстрактных символических. В культурах, в которых присутствует укоренившийся и ценностно-рационализированный уровень насилия, мазохизм может использоваться как форма иерархии: по сути, более высокое положение в том или ином сообществе получает тот, кто страдал и страдает больше остальных. Иными словами, "я выше/больше тебя, потому что моё страдание выше/больше твоего страдания, а потому я победил, а ты проиграл". Отсюда вы можете предельно часто встречаться с шаблонным откликом на ситуацию, в которой вы выражаете вслух свою проблему: тогда вы слышите что-то вроде "П-ф-ф-ф, вот нас-то в своё время драли так, что мы кровью ссали!". Обратите внимание, что откровенно травматический опыт издевательств и ничем не тормозимого насилия возносится в статус атрибута высокого статуса. На самом-то деле в этом нет ничего весёлого: когда культура нормализует физическое или психическое насилие над субъектом, который по самой своей социальной природе зависим от социального сообщества, организующего себя вокруг антисоциальных установок, он попросту не может никуда деться. Иными словами, он не может удалиться от опасного объекта и не может удалить этот опасный объект. Единственное, что ему остается, это воспринимать акт разрушительного насилия в отношении него как благодать, любовь, внимание, вклад и закалка. По сути, преобладание мазохистической иерархии в обществе может быть признаком запредельного уровня насилия в обществе: не обязательно строго физического, это вполне себе может быть психологическое насилие, основанное на подавлении, издевательствах и унижениях. В таком случае даже социальные институты и все процедуры, протекающие в этих институтах, могут быть организованы вокруг морального насилия, которое становится маркером свой/чужой. Здесь уместно провести аналогию: если в рамках отдельного индивида мы можем наблюдать самоповреждающее поведение, то этот же принцип можно перенести на целое сообщество. Следовательно, уместно говорить о самоповрежающемся обществе. Собственно, такую практику мы нередком можем наблюдать при описании диких или первобытных сообществ, где акты шрамирования (повреждение кожи, выбивания зубов, отсечения конечностей), а также акты психического слома (издевательства, унижения, психотравматизация и т.п.) применялись человеческими сообществами как акты инициации, или обряды перехода.