В шампанском по-настоящему прекрасен только первый бокал. Даже не так – только первый глоток. Ну, может, два глотка. Дальше оно становится просто хорошим игристым вином, просто алкоголем. Но вот эти два глотка… Кто знает, тот поймет. А если еще шампанское выбранное – перляж его, ассамбляж его – совпадает с твоими представлениями о прекрасном, то тогда глотки эти способны на чудо. Особенно второй. Первый – вспышка, второй – фотография. Я вспоминаю и созерцаю лучшие моменты моей жизни. Какие? Лучшие. Ничего конкретного не могу сказать. Как и с идеально подобранной музыкой – в голове мелькают одни банальности: кино с поцелуем в диафрагму или вдруг кого-то родного так становится жаль, что хоть вой. Или вдруг захочется еще незнакомого обнимать – да так, как обнимают только знакомого. Вот, хотя бы того большого человека с двумя кустами неопалимых кудрей по краям отполированной лысины, вот его – в безразмерном, а все-таки чуть обтягивающем оранжевом свитере. Его-его, сморкающегося сейчас в одном ритме с группой медных. Вот же он слушает Бетховена через два ряда от нас. Ой, мы же не в консерватории, мы в баре. Все смешалось. Ах, какой был второй глоток шампанского! Как захотелось вдруг совершать подвиги – взять и написать поэму гекзаметром, как в детстве. Я же тогда заново испек «Колобка», где по законам высокой трагедии никто ни от кого не ушел. Все валялись мертвые на кафедре школьного класса – и лиса, и заяц, и дед с бабкой, – в старых простынях, принесенных из дому, в которых мы проделали дырки, чтобы просунуть в них свои неспокойные актерские головы. Все валялись от смеха. Смех победил смерть, и я помню, как мы смеялись, но ни слова не помню из той драмы в стихах. Как воскресить мне теперь Колобка, чтоб он снова, как прежде, Юный, румяный и круглый катился по свету…? Кончился гекзаметр, съеден колобок, снесена на барахолку заячья шубка. Не повторить уже. Но шампанское… Это можно. Правда, второй глоток уже не сегодня. Тут, как говорила Рената Литвинова, «пропустился момент».