Что в имени тебе моём? Акустический ток имени собственного способен достигать человека даже в бессознательных состояниях, таких как кома. Ни одно другое слово не обладает подобной властью. Имя сопровождает нас с рождения и предстаёт пределом идентификации — исчерпывающим ответом на вопрос «Кто я?» Может сложиться впечатление, что присвоение имени происходит «по умолчанию», но совпасть с ним выходит далеко не у каждого — зачастую имя остаётся чем-то инородным, чуждым, «отклеивающимся» . Таковым собственное имя ощущает герой фильма «Франкенштейн» Гильермо дель Торо, создатель «монстра» Виктор. Отец, даровавший ему это имя, вкладывает в акт именования определенный смысл: он хочет видеть сына «завоевателем (conqueror), тем, кто всегда побеждает». Поэтому, когда Виктор в юном возрасте теряет свою мать, он вознамеривается во что бы то ни стало победить (conquer) главного врага, который оказался не по плечу даже отцу, — смерть. Вильгельм Штекель говорил в этой связи об «обязательстве имени», которое во многом определяет судьбу человека. Ему вторит и Карл Абрахам в своей работе «Детерминирующая сила имени»: «...в отдельных семьях продолжает наследоваться определенная черта характера, выраженная в имени». Примечательно, что само слово «Франкенштейн» стало именем нарицательным, буквально синонимом монструозности. В массовом сознании Франкенштейн — это и есть монстр, тогда как в оригинальном романе Мэри Шелли (и в фильме дель Торо, который представляет собой его скрупулезную экранизацию) у монстра вовсе нет имени. Франкенштейн — это фамилия Виктора, «унаследованная» вопреки воле создателя, ведь монстр — вовсе не тот, кого сшили из трупов, а тот, кто эгоистично обрёк другого на вечные муки. Отсутствие у «монстра», или «создания», имени подчеркивает крайнюю степень его изоляции. Входя в язык, он замечает, что у каждой вещи есть своё имя, тогда как он «ничто», «отброс». Точно так же ощущает себя Виктор, которому не удаётся присвоить имя, данное отцом. Идентификационный фундамент в обоих случаях шаток: ни Виктор, ни «монстр» не чувствуют себя частью семьи, а потому вынуждены искать спасения в нарциссических убежищах. Но даже бессмертие не делает «монстра» самодостаточным — больше всего он мечтает о спутнице, себе подобной. «Перетекание» имени собственного в нарицательное широко распространено: людей выдающегося ума зовут «Эйнштейнами», а красавцев мужского пола «Аленами Делонами» (чаще, впрочем, встречаются «не Алены Делоны») . Отдельные качества или их сочетания получают альтернативные имена от своих известных носителей. Имена медийных личностей тоже вызывают определённый ряд ассоциаций, что и превращает их в «бренды». Один из многочисленных эффектов рассинхронизации с собственным именем — использование псевдонимов, которые выступают в качестве маски. Сёрен Кьеркегор, например, чьё творчество пропитано поисками подлинности, не чурался подобной практики, так, его знаменитый труд «Или – или» был опубликован под псевдонимом Виктор Эремита (с латинского — «отшельник-победитель»). Вот как резюмирует взгляды Кьеркерога на имя собственное Жан Старобинский: «Не достигший своего истинного «я» чувствует себя изгнанным из своего имени, ему запрещено его носить». «Моё имя и моё призвание — одна и та же проблема. <...> ...я должен его избрать, освоить, сознательно принять. <...> Недостаточно того, что мне дарована сущность, — она требует, чтобы я с нею воссоединился». Для Виктора Франкенштейна значение его имени до поры остаётся скрытым: он говорит, что его имя «ничего не значило», поскольку прежде оно ни для кого не представляло «весь мир». И только в устах его творения, собранного из частей мёртвых тел, оно, наконец, оживает — любовь «монстра» возвращает Виктору его собственное имя.