Друзья, сейчас я вас расскажу историю, которая произошла в декабре 1906 года, когда Николай Степанович Гумилев (1) отправился с визитом к Зинаиде Гиппиус (2). Кажется, это был один из самых отвратительных разговоров, которые я когда-либо читала. Приведу его почти полностью по очерку Андрея Белова (3) «На экране Гумилев». Однажды сидели за чаем; я, Гиппиус; резкий звонок; я — в переднюю — двери открыть: бледный юноша, с глазами гуся, рот полуоткрыв, вздернув носик, в цилиндре — шарк — в дверь. — Вам кого? — Вы… — дрожал с перепугу он, — Белый? — Да! — Вас, — он глазами тусклил, — я узнал. — Вам — к кому? — К Мережковскому, — с гордостью бросил он: с вызовом даже. Явилась тут Гиппиус; стащив цилиндр, он отчетливо шаркнул; и тускло, немного гнусаво, сказал: — Гумилев. — А — вам что? — Я… — он мямлил. — Меня… Мне письмо… Дал вам, — он спотыкался; и с силою вытолкнул: — Брюсов. Цилиндр, зажимаемый черной перчаткой под бритым его подбородком, дрожал от волнения: — Что вы? — Поэт из «Весов». Это вышло совсем не умно. — Боря, слышали? Тут я замялся; признаться — не слышал; поздней оказалось, что Брюсов стихи его принял и с ним в переписку вступил уже после того, как Москву я покинул; «шлеп», «шлеп» — шарки туфель: влетел Мережковский в переднюю, выпучась: — Вы не по адресу… Мы тут стихами не интересуемся… Дело пустое — стихи. — Почему? — с твердой тупостью непонимания выпалил юноша: в грязь не ударил. — Ведь великолепно у вас самих сказано! — И ударяясь в азарт, процитировал строчки, которые Мережковскому того времени — фига под нос; этот дерзкий, безусый, безбрадый малец начинал занимать: — Вы напрасно: возможности есть и у вас, — он старался: попал-таки! Гиппиус бросила: — Сами-то вы о чем пишете? Ну? О козлах, что ли? Мог бы ответить ей: — О попугаях! Дразнила беднягу, который преглупо стоял перед нею; впервые попавши в «Весы», шел от чистого сердца — к поэтам же; в стриженной бобриком узкой головке, в волосиках русых, бесцветных, в едва шепелявящем голосе кто бы узнал скоро крупного мастера, опытного педагога? Тут Гиппиус, взглядом меня приглашая потешиться «козлищем», посланным ей, показала лорнеткой на дверь: — Уж идите. Короче, эта зараза Гиппиус пренеприятным образом выгнала Гумилева из их с Мережковским квартиры в доме Мурузи. Меж тем, Брюсов в письме поинтересовался, заходил ли Гумилев. Гиппиус пишет: О Валерий Яковлевич! Какая ведьма «сопряла» вас с ним? Да видели ли вы его? Мы прямо пали. Боря (Андрей Белый) имел силы издеваться над ним, а я была поражена параличом. Двадцать лет, вид бледно-гнойный, сентенции старые, как шляпка вдовицы, едущей на Драгомиловское. Нюхает зфир (спохватился) и говорит, что он один может изменить мир: «До меня были полытки... Будда, Христос... Но неудачные». После того. как он надел цилиндр и удалился, я нашла номер «Весов» с его стихами, желая хоть гениальностью его строк оправдать ваше влечение, и не могла. Неоспоримая дрянь. Даже теперь, когда так легко и многие пишут стихи, - выдающаяся дрянь. Чем, о, чем он вас пленил? Ну какая же дрянь!