Я многое сказал, но многого не понял, черпаю дышлом соду снежного двора, партак перед отправкой наколола мне чёрная, сибирская игла февральскими чернилами на сколах твириновых запястий у берёз — что я тогда не умер, не замёрз среди ребристых долов, где воле потыкает немота, где закрывают веток рукава ресницы купоросные; осенней грязи стылая халва, поэзия ни жива, ни мертва — лишь нечет голоса. 2 февраля