Узбек на перекуре возле стройки кивнёт, как мусульманину, товарищ фронтовой научит, как надо правильно жать руку, обхватывая её ладонью у локтя он с кентами охотился за чурками, когда жил в каком-то северном городе; один — ушёл в самоволку и сидит в какой-то думе, другой инвалид, другой умер, или не умер вовсе, а пропал, я не знаю точно, помню, грызли с ним дружбой осиновый комель, снарядом развороченный и землю в печоночной листве сапёрками мяли, и глаза её ныли, кровью линяли; как вас обнять, чтобы Богу право оставить; мы б смолили одну за другой и плевались бы смехом, шагая в русских пéшцах (как в неё затесался?), сидя в урале, степи и храмы меря глиняным сердцем, а пути не собрать — берцачом растолочит, снег ночной, как губная простуда, покуда плавится смерть в яме молочной, я живу и века свои доживать буду. 25 января