Ушёл я тут в глубокие размышления. Можно сказать, слегка подгорел и выговорился. Но вернёмся к нашему дежурству. Как я уже говорил, день был хороший: вызовов немного, и почти все из серии «зашёл – вышел». Может, завтра ещё парочку интересных случаев расскажу. Но на сегодня есть история поинтереснее. Кто читал предыдущий пост, тот помнит парня с высоким сахаром. Так вот, сейчас речь как раз о нём. Повод к вызову: заторможен, мужчина 27 лет, настороженность по поводу ОНМК. Вызывает, разумеется, мама. Как только получили вызов, сразу ей позвонили. И там с первых же секунд стало понятно, что разговор будет очень «содержательным». — Это скорая, мы к вам едем. Что у вас случилось? — Давайте быстрее, он не разговаривает. — А почему не разговаривает? — Ну плохо ему. Надо что-то делать. День назад у него была операция по поводу фимоза (воспаление крайней плоти , на операции её убирают). И вот что ты должен понять из этого диалога – решительно непонятно. Причём тут операция по поводу фимоза и почему он после нее не разговаривает, насколько всё плохо, что вообще происходит – вопросов после звонка стало больше, чем ответов. Продолжать этот разговор особого смысла я не увидел. Главное, что пациент живой и пока ещё в сознании. Остальное уже будем разбирать на месте. Заходим в квартиру, и картина там, надо сказать, сразу задаёт нужное настроение. На кровати лежит абсолютно голый парень, рядом суетится мама-наседка. Если коротко, то перед нами классический «сыночка-корзиночка». Такое ощущение, что мама там до сих пор контролирует вообще всё. Я бы не удивился, если бы она и послеоперационные швы ему сама обрабатывала, но уточнять такие детали я не стал. История, со слов мамы, такая: 18-го числа этого месяца парню сделали операцию по поводу фимоза, 19-го уже выписали. В этот день он начал пить антибиотики, после чего ему стало резко плохо: сильная слабость, говорит через силу, дышит часто и глубоко. Честно говоря, поначалу у нас даже были мысли, что там на фоне семейной гиперопеки и общей атмосферы есть ещё и какие-то проблемы с головой. Но, как обычно, эмоции эмоциями, а пациента надо смотреть руками. Покрутили его, сняли ЭКГ, измерили давление, сатурацию – ничего откровенно криминального. Ни тебе инфаркта, ни инсульта, ни какой-то явной катастрофы. И уже последним этапом взяли сахар. А там – под 30. Ну вот тут пазл начал складываться. Это, конечно, не отменяет странностей в общей картине, но зато сразу появляется нормальная, объективная причина, почему человеку действительно плохо. То есть нет, не выдумывает. Вообще, на первый взгляд парень выглядел очень нехорошо. Очень худой, черты лица вытянутые, вид такой, будто за плечами либо тяжёлое хроническое заболевание (ВИЧ?), либо наркотики, либо ещё какая-то долгая и нехорошая история. Внешность у него была, мягко говоря, не про здоровье. Кстати, ради интереса потом посмотрел выписку из 67-й ГКБ, где ему делали операцию. И знаете, в чём прикол? Анализов там нет вообще. Вот просто нет – и всё. То ли их не брали, то ли брали, но не вписали, то ли ещё что-то. Может, поступал он планово и никто особо не заморачивался, но выглядит это, мягко говоря, странно. Ладно, пошли дальше. Поставили внутривенный катетер, начали инфузию натрия хлорида, аккуратно погрузили его на носилки и понесли в машину. И вот уже в машине он проваливается дальше – в кому. Дальше всё происходило быстро. Седация, интубация трахеи, перевод на ИВЛ с теми параметрами, которые нужны были именно под его состояние, а не просто «как в бумажке красиво». После этого – госпитализация. И повезли мы его, конечно же, туда же. В ту самую 67-ю ГКБ. А теперь, зная всю эту историю, предлагаю сыграть в игру. Какой, по-вашему, диагноз был у этого пациента? Пишите свои варианты в комментариях. Посмотрим, кто окажется ближе всех.