Вызов с поводом: заторможен, мужчина, 41 год. Едем в Москва-Сити, в одну из башен. Вызов – на парковку, на минусовой этаж. Нас встречают охранники и молча провожают вниз. Спускаемся. Вокруг ламборгини, гелендвагены и прочая дорогая мишура. Среди всего этого блеска – небольшое помещение для отдыха водителей. Туда нас и ведут. Заходим внутрь, и сразу в глаза бросается мужчина на полу. Голова и плечи уже синюшные. Дыхания нет. Быстро набрасываем «утюги» от дефибриллятора – на мониторе ЭМД. По сути, ритм умирающего сердца. Я сразу начинаю качать. Настя вместе с охранниками и коллегами бежит за «Лукасом» и ИВЛ. На второй минуте компрессий и вентиляции, при очередном анализе ритма, видим мелковолновую фибрилляцию желудочков. А это уже показание к разряду. — Всем отойти, идёт анализ ритма. — ФЖ. Всем отойти. Разряд. Первые и, как потом оказалось, единственные 150 Дж ушли. Продолжаем расширенную СЛР. На третьей минуте появляется УаК – устройство для автоматических компрессий. Не теряя времени, сразу укладываем его в «Лукас» и запускаем. Четвёртая минута. Время следующего контроля ритма. И снова, к сожалению, ЭМД. Опять запускаем «Лукас». Пора заниматься веной и интубацией. Если с интубацией всё более-менее сложилось, то с веной была настоящая беда. Периферия пустая – руки, ноги, всё спавшееся. Наружных яремных будто просто нет. Решаем идти во внутрикостный доступ – но и тут всё против этого парня: игла от «пистолета» гнётся о кость и не проходит. Перезарядить его невозможно, а он у нас один. Всё как будто шло против него. Плюнув уже на всё, даже на возможные звиздюли потом, готовлюсь ставить бедро. И тут происходит маленькое чудо – Настя находит нормальную вену в руке. Сразу туда адреналин. Но ритм всё тот же. ЭМД. Мы уже как только ни просили его выдать хоть что-то, кроме ЭМД и асистолии. Хоть малейший шанс. Хоть намёк. Всё впустую. Блин… молодой же парень. Жалко до невозможности. На 44-й минуте реанимации – асистолия. Сердце больше не работает совсем. Всё. Шансов нет. Дальше только доработать положенные по протоколу 30 минут. И вот эти последние 30 минут тянулись как вечность. За это время его телефон буквально разрывался от звонков сына. Снова и снова. Экран загорался, гас, опять загорался… А ответить уже было некому. К концу реанимации приехали жена и брат. Ну, вы понимаете, что там было: крики, слёзы, истерика, полное непонимание происходящего. Такое невозможно принять сразу. Вот человек утром просто ушёл на работу. Как обычно. А через несколько часов его уже нет. Во всей этой обстановке накрыло и нас. Я сидел, хмуро уставившись в одну точку, и по шагам прокручивал в голове всё заново: где мы могли промедлить, что могли сделать иначе, не упустили ли хоть что-то. Настя молчала, с глазами на мокром месте. Потому что каждого из нас это потом зацепило за своё. Напомнило о близких. О тех, кто ещё совсем недавно был рядом, бодрый, живой, смеялся, разговаривал… А потом в какой-то момент их просто не стало. Потом сидели у подстанции молча. Ничего не хотелось говорить.