Лес, в котором мы теряем себя, чтобы найти Философ Роберт Пог Харрисон посвятил свою жизнь одному вопросу: почему лес занимает такое особое место в человеческом воображении? Ответ, который он находит, одновременно пугает и утешает.* Месть за смертность Мы привыкли думать, что вырубаем леса ради прагматических целей — древесины, земли, пастбищ. Харрисон предлагает другое, гораздо более тревожное объяснение: мы мстим лесу за то, что он бессмертнее нас. Он обращается к древнейшему из сохранившихся литературных текстов — эпосу о Гильгамеше. Царь Урука, потрясённый смертью друга, отправляется в лес Кедров. Формально — за славой и подвигом. Но Харрисон говорит о другом: Гильгамеш идёт мстить природе за её вечное обновление. Лес живёт, умирает и возрождается снова и снова. Человек — нет. В бессмысленном уничтожении Амазонии, — говорит Харрисон, — которое невозможно объяснить одной лишь экономикой, звучат отголоски той же древней тоски». Мы не можем вынести вида того, кто будет жить после нас. И потому рубим. Двойственное место Лес в западном сознании всегда был амбивалентен. С одной стороны — опасность, дикость, животное начало, гибель. С другой — тайна, волшебство, святость, обретение себя. В лесу можно и потерять себя, и найти себя, — замечает Харрисон. Эта двойственность делает лес уникальным образом в культуре. В античности греки и римляне чувствовали родство с лесом — они сами недавно вышли из него. Миф об Актеоне, превращённом в оленя и растерзанном собственными собаками, напоминает: граница между человеком и зверем тоньше, чем кажется. Христианство усиливает противоречие. Церковь относится к лесу враждебно — там прячутся язычники, там совершаются старые обряды. Но одновременно святые-отшельники уходят в лес, чтобы приблизиться к Богу. Пустынь и чаща — одно и то же пространство, увиденное по-разному. У Данте два леса. В начале «Божественной комедии» — тёмный лес греха и заблуждений, откуда поэт пытается выбраться. В конце — «божественный лес» земного Рая, куда он входит очищенным. Но это один и тот же лес. Изменился не лес — изменился тот, кто в него входит. Свет против тьмы Эпоха Просвещения приносит новую оптику. Само слово «просвещение» (enlightenment) отсылает к свету, ясности, очевидности. Лес оказывается по ту сторону — там, где тьма, где не работают законы разума. Декарт в «Рассуждении о методе» использует лес как метафору заблуждения. Если вы заблудились в чаще, говорит философ, не пытайтесь искать правильный путь — выходите на открытую местность как можно скорее. Там, на равнине, работает геометрия, там можно построить прямой маршрут. Лес — место ошибки, место до-рационального, до-человеческого. Эта оппозиция формирует западное отношение к природе на столетия вперёд. Лес — инаковость, которую нужно преодолеть или расчистить. Тень цивилизации Название главной книги Харрисона — «Леса: тень цивилизации» — говорит само за себя. Леса сопровождают человеческую культуру как её тень: то, что остаётся за пределами, вне стен города, вне обработанного поля. В средневековой Европе возникает юридическое понятие "forest" (от лат. "foris" — вне, снаружи). Это территория, изъятая из общего пользования королевским указом. Но одновременно лес остаётся местом вне закона в прямом смысле — убежищем разбойников, изгоев, безумцев и поэтов. Робин Гуд живёт в лесу не случайно. Лес определяет границу человеческого. Дом и город существуют потому, что есть «внешнее». Когда леса исчезают, мы теряем ощущение ограниченности — а вместе с ним и укоренённости. Продолжение👇