Когда говорят о петербургской архитектуре, обычно вспоминают гранит – набережные, мосты, цоколи, колонны. Но на самом деле, главный строительный материал города совсем другой – за штукатуркой, лепниной, мраморной облицовкой и парадными фасадами Петербурга почти всегда скрыт кирпич. Не случайно кирпичные дома в XVIII веке называли просто «каменными». Для нового Петербурга это было принципиально: дерево означало временность, камень – устойчивость, статус и государственный замысел. Но парадокс в том, что этот «каменный» Петербург создавался не из цельного камня, а из обожжённой глины. Первые кирпичные заводы появились почти одновременно с самим городом. Уже в начале XVIII века они работали по Неве, Ижоре и Тосне – там, где было удобно и добывать глину, и отправлять готовый кирпич по воде. Это очень петербургская деталь: производство с самого начала было связано не столько с дорогами, сколько с реками. Кирпич делали выше по течению, а потом везли в город лодками. По сути, вода была не только угрозой и препятствием, но и главным транспортным путём строительного Петербурга. Спрос на кирпич был огромный: он шёл не только на жилые дома, но прежде всего на крепости, бастионы, казённые здания, печи и трубы. Очень быстро стало ясно, что без собственного производства Петербург не сможет расти, поэтому кирпичные заводы в его окрестностях стали частью большого государственного проекта. При этом производство долго оставалось почти полностью ручным – глину заготавливали с осени, зимой выдерживали, весной мяли, смешивали с песком и водой, формовали сырец, сушили и только потом обжигали. Почти каждый этап зависел от погоды, поэтому и сам кирпичный сезон был коротким – в основном с конца мая до сентября. Кирпичное производство долго оставалось не фабрикой в современном смысле, а целым сезонным миром. На одном заводе могли работать сотни человек: для них строили бараки, кухни, бани, а на сезон сюда приезжали крестьяне из разных губерний. Здесь трудились формовщики, сушники, обжигальщики, подвозчики глины, подростки, следившие за подачей топлива в печи. Рабочий день доходил до 11–15 часов. Лучшие глины находились к юго-востоку от Петербурга, в районе Ижоры и Славянки, и со временем эти места оказались изрыты карьерами. Для обжига требовалось огромное количество дров, поэтому леса вокруг первых заводов очень быстро исчезли. При этом долгое время качество кирпича оставалось большой проблемой. Государство пыталось регулировать размеры, прочность и даже происхождение материала. С середины XIX века обязательными стали клейма на кирпичах. Это был не декоративный жест, а система ответственности. Если на большой стройке использовался плохой кирпич, по клейму можно было определить заводчика. Сегодня старые кирпичные клейма – почти отдельный язык городской археологии: по ним можно проследить историю заводов, подрядов и целых строительных периодов. Во второй половине XIX века производство начинает меняться – появляются глиномятки, которые приводили в движение лошади, внутренние заводские рельсы для перевозки сырца, новые печи. Особенно важным новшеством стали кольцевые печи Гофмана, позволившие заметно экономить топливо. Но даже при всех этих усовершенствованиях ручной труд ещё очень долго оставался основой отрасли. Кирпичное производство в окрестностях Петербурга вплоть до конца XIX века сохраняло в себе черты почти средневекового ремесла, только в очень крупном масштабе. Один из самых европейских и «регулярных» городов России строился материалом, который производился довольно архаичным способом – руками, сезонно, с огромной зависимостью от погоды, воды, топлива и массы дешёвого труда. Поэтому, когда Петербург называют каменным городом, это верно лишь отчасти. Его настоящий материал – не только гранит фасада, но и кирпич каркаса. Гранит формирует образ Петербурга, кирпич – его тело.