Распознавание «Распознаваний» (Часть 1.1) Наверное, не стоит говорить, что мысль написать о приобретениях мая, как и мысль завершить связно размышления о текстах Гандлевского разбились о лодку поступившего в мои руки романа Гэддиса. Отдельный поясной поклон Pollen press и Kongress W press за возможность держать в руках книгу, которая выглядит как содержащая в себе Великий Текст. Размер, манеры, форма — только золотые номера! Междускриптум: если вы называете себя книголюбом (библиофилом, заядлым читателем и т.п.) и не обладаете двумя экземплярами этой книги — сомневаюсь, что вы называете себя оными по праву. Или тремя экземплярами, если в перспективе маячит эпитет «меркантильный». Обжегшись на «Плотницкой готике», вооружился школярскими атрибутами (блокнот и цветные капиллярные ручки) и сразу стал выписывать все имена и повороты сюжета в стилистике подзаголовков с ключевыми словами в приключенческих романах по типу Жюля Верна. Каталог действующих лиц получился внушительный, но весьма вспомогающий. Событийный ряд выгрызается проще, чем без школярничанья. Рекомендую методу. Я ожидал трудного чтения — и в кои-то веки горизонт моего читательского ожидания не завален (обычно в таких синтаксических конструкциях тире обозначает внезапное, неожиданное событие во второй части сложного предложения, но тут это типа какая-то ирония). Исповедь искушённого читателя начнётся со слов «Я прочитал первую страницу раз пять, чтобы понять, что произошло». В подкорку закрался оммаж на «Одну страницу» Андроникова, но интерес читать дальше победил эту задорную задумку (или тупо это лень, или сибаритство). И вот… Треть прочитана. «Плотницкая готика» написана в 1985-м, спустя 30 лет после «Распознаваний» (1955). Эта историко-литературная данность определила (уже постфактум) причины моего очень приятного недоумения. В «Распознаваниях» образ автора уже стремится быть таким же отвлечённым, как и в «Готике», однако нет-нет да и прорывается присутствием в ретардационных моментах (данные объективно портреты) и в достаточно часто появляющейся прямой повествовательности. Видимо, экспериментальное осмысление жанрового наследия Достоевского в момент написания «Распознаваний» находилось в фазе разработки и ещё не стало настолько последовательным. Сама техника повествования (тут будет абзац игры в метамодернистскую критику) мне очень напомнила синтез лучшего, что есть у Дос Пассоса и Пастернака в «Докторе Живаго». Поясняю тэги: 1. Дос Пассос знаменит, известен и привлекателен (в моей картине мира) первым — по крайней мере в американской традиции — и последовательным применением техник монтажа текста из обрывков реальности (для иллюстрации читайте «Манхэттен» — великий текст!). Так, во второй главе гул голосов великолепно обрамляет центральный эпизод главы: шум города, состоящий из обрывочных диалогов и штриховых, почти в стилистике парижских картин Коровина портретных характеристик случайных прохожих, внезапно фокусируется на главном герое — Уайетте Гвайне — и отправляется с ним в комнату, где состоится знаковый для Гвайна диалог. И также внезапно спрессованный эпизод прорывается в начальный городской поток голосов. Монтажная жемчужина! 2. Пастернаковское узнавание (по праву «Удовольствия от текста» Барта) — в самом ритме текста, строящегося по законам лирических ассоциаций и скрепления эпизодов по праву лексического повтора (фокусировка на второстепенном герое, как в латиноамериканской главе про Отто, или скрепления глав через Эсме и портрет, который пишет Гвайн). Как в «Докторе Живаго», где эпизоды следуют друг за другом, прорываясь через шум времени, как будто силясь стать нарративом. У Гэддиса это сопротивление нарратива становится вообще ведущей техникой письма: «Распознавания» (впрочем, как и «Плотницкая готика») хотят говорить обо всём, кроме событий, которым посвящены. Эта нарочитая антиэпичность текста (с креном в драматичность Достоевского) — отдельное испытание для меня как читателя. И это как будто в то же время, когда Роб-Грийе и Саррот с