В России миллионы 65–75‑летних людей, сотни тысяч из них абсолютно работоспособны. Им не нужно объяснять, что такое рабочее расписание, потому что они умеют приходить на работу минута в минуту. Они обладают огромным опытом, дисциплинированы, многие из них буквально жизнь прожили на том или ином предприятии или в учреждении. Им не надо рассказывать, что такое бренд работодателя, для них работодатель имеет конкретное название, потому что в их времена человек, работавший на одном месте менее 5 лет, считался “летуном”. Им не нужны большие деньги, они не приходят просить повышения заработной платы каждый год, и очень многие из них просто гаснут, когда выходят на пенсию, прячутся по домам, тихо умирают, потому что вообще не понимают, зачем они теперь, для чего они нужны. Можно очень много рассуждать о том, как работа изуродовала их жизни, как они страдали от чудовищных профдеформаций, как страдали их семьи. Все эти женщины, которые на работе — учителя и дома — учителя, все эти мужчины, которые у себя на кухне ножи точили так, как будто это нужно сделать по ГОСТу, и инстинктивно ругались на домочадцев, когда те неправильно использовали тот или иной домашний прибор. Но так оно уже случилось! Вот таковы многие наши старики. Жизнь не отмотаешь назад и не сделаешь идеальными отношения работника и работодателя в 1950‑х–1970‑х годах. Наверное, у нас в стране такая ужасно высокая безработица, так много свободных кандидатов, так мало вакансий, что мы готовы разбрасываться людьми? Нашими живыми людьми, которые хотят быть полезны, умеют и готовы работать за адекватные деньги, что позволят им всего лишь поддерживать свое здоровье. Ведь представляете: никто не хочет умирать. Никто. Вот такие у меня были мысли, пока я слушал про то, как же нам мотивировать хотя бы к стабильному труду, не говоря уже о напряженном, и сколько еще денег надо добавить к зарплате для 20–25‑летнего молодняка, абсолютное большинство из которых даже представить себе не могут и никогда в своей жизни не узнают, что такое голод. Не дай бог им, правда? Впрочем, этот молодняк — тоже наши люди. Но о них мы поговорим завтра.