Читаю «Пост-Европу» Юка Хуэя о «преодолении модерна» и прочем философском кризисе Европы, который, в свою очередь, вызывает кризисы уже реальные. Как это часто бывает с такими эссе, ты в основном мягко покачиваешься по приятно не вызывающим волнам мысли, кое-где соглашаясь с очевидным, до тех пор, пока оно не заканчивается. Но тут за сто страниц я сказала — хмм, — уже дважды: во-первых, на тезисе, что пост-Европе стоит вернуться к античной идее «заботы о душе» (об этом — как-нибудь потом отдельный пост). Во-вторых, на мысли, что среди прочих проблем и потерь западная капиталистическая экономика привела и к потере навыков, мастерства как уникальной человеческой способности трансформировать вещный мир вокруг себя, создавать новые, уникальные идеи и предметы. В официальном образовании сейчас приветствуется следование инструкциям и выполнение скорее бюрократических, чем действительно образовательных процедур. Во всяком коммерческом онлайн-образовании основные ценности — скорость, простота усвоения, безопасность, отсутствие критики, отсутствие иерархий, мы вас быстро и безболезненно легко и развлекательно и весело чему-то там может быть научим но только если вы сами захотите без насилия без усилий пять минуток в день. Обретение навыков становится почти невозможной задачей — ведь, разумеется, навыки не нужны, нужно освободить как можно больше времени, чтобы человек мог зарабатывать деньги (следуя, в основном, инструкции в своем маленьком кусочке задачи) и тратить деньги и внимание (которое, по сути, тоже деньги) на всякую фигню. Но развитие навыков и мастерства — это не только способ производить вещи, но и способ для человека буквально создать-самого-себя — в обучении, ошибках, придумывании и реализации штук, в деятельном приложении усилия к чему-то реальному. Но мы удивительным образом обнаружили себя в мире, где главная ценность — это отсутствие усилий, отсутствие сопротивления, чем меньше ты времени на что-то потратил, тем лучше. ИИ, конечно, в этом плане венец (хотя может и только ближайший пик, за которым не видно следующего) этой техно-логос-конструкции — разучившись работать руками, мы стремимся разучиться работать и головой, положиться на то, что внешний мир инструкций и процедур обеспечит безбедное существование, пока мы знай себе совершенствуемся в навыках сидения в интернете. Ну а что, хорошо же сидим. (Это я несколько месяцев ленюсь себе лавочку на крыльцо сделать. Сегодня обнаружила, что смотрю готовые на Озоне. Зачем нужно уметь что-то делать, если на Озоне все есть? Нет, зачем-то все-таки нужно). В книге «За новую критику политической экономии» Стиглер продемонстрировал, как американский консюмеризм стал глобальной парадигмой и с какой эффективностью он разрушает либидинальную экономику: замыкает желание и приводит к экономике, основанной на влечении. Различие между желанием и влечением Стиглер заимствует у Фрейда: желание означает инвестицию — например, в любовь, в дружбу или в приобретение навыка; тогда как влечение — ближе к инстинкту, например, когда вы проголодались, вам хочется есть. Это различие между желанием и влечением позволяет Стиглеру пересобрать политическую экономию через новое прочтение марксистского подхода к пролетаризации. Пролетаризация началась тогда, когда сапожник XIX века был вынужден покинуть свою мастерскую и работать на фабрике, где производилась похожая, но стандартизированная обувь. Сапожник больше не руководствовался своими собственными знаниями, а выполнял одни и те же инструкции — иначе говоря, он терял навыки. В обществе потребления пролетаризация приобретает еще более радикальный характер: она прерывает ноэтический процесс обучения, а вместе с ним и либидинальный процесс инвестирования, порождая при этом множество форм зависимости, например, от шопинга, видеоигр, социальных сетей и т. д. Экономика, основанная на эксплуатации влечения, становится экономикой дез