Карл Маркс в свое время заполнил анкетку для друзей, Confessions (у нас в школе тоже такие были, в пятом классе). Ну, знаете — твой любимый цветок, твоя любимая еда, твоя любимая вредная привычка. В пункте «Your Maxim» Маркс вписал Nihil humani a me alienum puto [Nothing human is alien to me]. Это — одна из самых знаменитых цитат, вырванных из контекста. Впервые она звучит в комедии римского писателя Теренция «Самоистязатель», где носит иронический характер: когда один сосед спрашивает другого, мол, делать тебе нечего, как лезть в чужие дела и собирать сплетни, тот ему отвечает — ну да, я человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Со временем эта фраза потеряла свой иронический тон и стала убийственно серьезной. Её цитировали Цицерон, Сенека, святой Августин. Говорят, она была написана на стене в башне у Монтеня: он считал, что эта фраза символизирует признание человеком своей эмоциональной и духовной слабости. Ей приписывали проявление христианского милосердия, гуманность в позитивном смысле, отрицание нетерпимости к любым формам человеческого поведения. Её используют в качестве девиза образовательные организации. Приумноженная историей ирония всего этого, конечно, не ускользнула от русских писателей. У Чехова в «Моих женах» (рассказе/письме от лица Рауля Синей Бороды): Я не люблю женщин. Я рад бы вовсе не знаться с ними, но виноват ли я, что homo sum et humani nihil a me alienum puto? Кроме права выбора, над человеком тяготеет еще «закон необходимости». Или у Достоевского в ПиН (говорит насильник и убийца Свидригайлов): Да ведь предположите только, что и я человек есмь, et nihil humanum... одним словом, что и я способен прельститься и полюбить (что уж, конечно, не по нашему велению творится), тогда всё самым естественным образом объясняется. Тут весь вопрос: изверг ли я или сам жертва? Ну а как жертва? И правда: после поздних морально-христианских наслоений, кому лучше подойдет эта фраза, как не убийцам с тонкой душевной организацией? Не так уж и оригинально. А вот про Маркса любопытно. Может, он просто красовался, не так важно. Но кажется, что для социолога и вообще исследователя культуры и людей только это максимой и может быть. Не в ироническим смысле, не в моральном, и не с точки зрения смиренности, а буквально: никакая форма человеческого поведения не может показаться исследователю человеческой натуры инопланетной (alien), то есть чужеродной, то есть — познаваемой «снаружи», как нечто не принадлежащее общечеловеческому. Конечно, не все нужно (и можно) разделять и принимать, но все нужно стремиться понять, всем заинтересоваться, обо всем узнать — стараясь не давать собственной субъективности загораживать обзор. Я всего лишь человек, пытающийся понять других человеков, мы все сделаны из того же самого, то, что можете вы, могу и я. Нечем мне что ли больше заняться, кроме как совать нос в чужие дела? Нечем, this is the job — единственное дело для того, кто претендует на изучение социальной реальности. Часто социальным исследованием хочется назвать изучение социальных теорий, концептуализирование, попытку что-то чем-то обозвать, каким-нибудь измом, чтобы звучало серьезнее. Но это мешает увидеть реальность (поведение, ценность, общность людей, причину) as is, такой, какова она есть. Концепции и измы нужны, но это второй шаг (какие слова я использую, чтобы другие поняли, что я имею в виду), а первый часто пропускается, но без него-то и получаются безжизненные лозунги, манипуляции, пропаганда и интеллектуализация без опоры. Короче, хорошая максима. Даже у Майи Анжелу была такая же: Это заявление освобождает! Оно освобождает меня не только от невежества других людей, но и от моего собственного. <...> Если у вас получится интернализировать хотя бы часть этой идеи, вы никогда не сможете сказать о поступке, о преступлении: "Ну, я бы такого никогда не могла сделать". Каким бы ужасным ни было преступление, если его совершил человек, вы должны сказать: "Во мне есть все составляющие которые есть в ней или в нем; и я