(3/3) Вопрос казуистики. Что остается, кроме биологии и бога? Конечно, наш собственный, повседневный, человеческий опыт. Давайте ставить эксперименты, применять различные этические аргументы к реальности и смотреть, что будет получаться — каким образом мы можем сохранить в этом мире максимальное количество блага. Об этих экспериментах следует судить не априори, а по факту: что он принес, протест и смуту или удовлетворение и мир? В любом состоянии баланса человеческих идеалов нет ничего окончательного: как наши нынешние законы и традиции писались поверх прошлых, так и они в какой-то момент будут переписаны новым порядком, и снова будут недовольные, и так далее, и так далее. Но есть ли какие-то универсальные истины? Должны ли мы все же сказать, что что-то — действительно, совсем уж этически неприемлемо? В этом смысле показателен бунт Манусоса, который всем своим поведением (а не разговорами, как Кэрол) показывает, что его новый порядок вещей не убеждает. Его морально-этический каркас максимально не гибкий, его этический идеал был довольно узким и до хайвмайнда: даже если вы захватили мир и установили благо, вам ничего из этого не принадлежит; нельзя брать вещи без оплаты; нельзя брать вещи силой (как хайвмайнд взял людей и ресурсы); нельзя выбирать простой путь. Представление о том, что обязательно, существует в голове Манусоса независимо от того, что думают Другие (в этом смысле — другие мыслящие). Формально этика Манусоса такая же жесткая, как и у хайвмайнда: нельзя делать людям зла, вот совсем-совсем нельзя. Но Манусос выбирает вести себя так, раз за разом он выбирает между тем, что проще, и тем, что (для него) правильно. Порой мы даже смотрим на него и думаем, блин, чувак, выбери что-нибудь попроще, но он не выбирает попроще. А вот хайвманд ничего не выбирает: не выбирает есть людей, не выбирает делать вид, что любит Кэрол, не собирать яблоки и не делать зла он тоже не выбирает. И в итоге делает зло, возможно, даже бОльшее, чем можно было бы себе представить — именно потому, что в этом зле нет никакого намерения, никакого выбора, никакой внутренней причины и никакой персональной ответственности. Если я — детерминист (см вопрос биологии), то я уже живу в таком мире. Если я — верующий (см вопрос метафизики добра и зла), то я тоже, отчасти, уже живу в таком мире. Но если я все же считаю, что этика — это способ принятия решений, то согласиться с зафиксированным раз и навсегда моральным императивом, даже если он принесет всем счастье и блисс, я не могу. Добро, зло, ответственность — не природные явления, а объекты чувств и желаний, которые не имеют точки опоры во внешней логике или в Высшем существе, они не существуют отдельно от реально живущих разумов. Этический мир — это субъективный мир, где существуют такие отдельные умы, с собственными суждениями о добре и зле, требованиями друг к другу и агентностью — то есть способностью действовать самостоятельно. И цель хайвмайнда — уничтожить субъективность, то есть любые альтернативные представления о добре и зле, носителями которых являются тринадцать «выживших». Этика — не список правил, которые нельзя нарушать, не императив. Это следствие сожительства человеков, думающих по-разному. В этом смысле Плюрибус — отличное, конечно, практическое этическое упражнение, чтобы задуматься: какой моральный механизм действует в ситуации, когда свобода воли уничтожена, идентичность размыта, а персональной ответственности больше нет? Кем я, в конце концов, буду в подобном мире морального одиночества, где я буквально могу один на один поговорить с каждым оставшимся мыслящим сознанием в мире, где моя мораль, до определенной степени, универсальна? Ведь нет никого, кто мог бы помешать мне в соответствии с ней жить. (1/3) (2/3)