Добрейшей ночи 🌺 #зарисовка #дзёносано Слишком много чувствовать — тоже сродни проклятию, от которого ты устал. Ощущения вспыхивают и притупляются, ты слышишь, как гудит электричество, мигает лампочка в операционной, представляешь стерильный свет, отражённый в десятке лезвий, готовых к работе над твоим телом. Лёгкий надрез. Зажим. Что там ещё говорят врачи? Но Йосано всегда молчит. Пока сознание не расплывается, ты ещё слышишь, как стучит пульс, как подрагивает её сердце. Странно — на холодном столе лежишь только ты, это ты истекаешь кровью, но волнуется та, кто режет тебя. — Это трогательно, доктор, вам правда страшно? Лезвие входит глубже, и ты чувствуешь кровь во рту, но продолжаешь ей улыбаться, потому что это то, для чего ты здесь. Хоть ненадолго избавиться от проклятия — сузить круг ощущений до мягких рук, вслед за лезвием прикасающихся к коже, оглаживающих края раны, погружающихся внутрь. Словно могли бы потрогать душу. Как будто у тебя есть душа. Йосано кажется встревоженной каждый раз, её сердце так глухо бьётся, отдаваясь в твоих ушах — в самый желанный момент, когда жизнь почти обрывается, и это может стать последним, что ты услышишь. Последним, что ты почувствуешь — её дрожащие губы, её дыхание, задевающее кровь на твоих губах. И отчасти ты хочешь, чтобы это случилось. Чтобы однажды она больше не возвращала тебя. Стать тишиной, что избавила бы от проклятия, сенсорный вакуум, точка отсчёта — её руки, прикасающиеся к твоим рукам. Запомнить кадр, на котором ты смотришь в её глаза — в момент смерти увидишь всё что угодно, но ничего не сумеешь забрать с собой. Плёнка отматывается, мигает лампочка, шумные волны омывают ушные раковины. Ты снова жив, что само по себе проклятие. Йосано тщательно моет инструменты в растворе, смывает с рук твою кровь, её кожа пахнет твоими внутренностями, увлажняющим кремом и аммиаком. — Каждый раз восхищаюсь, доктор, насколько вы профессиональны. Но капли крови всё равно останутся на её халате, на открытых участках кожи — на шее, у подбородка, едва заметная дорожка вниз до ключицы. Дзёно хотел бы рассматривать каждую впадинку, сравнить с тем, что ощущаешь на расстоянии, в этом огромном ворохе чувств, что накладываются друг на друга. Он хотел бы почувствовать её так, как давно никого не чувствовал. Её тело, наклон головы, затаённая полуулыбка, звук её голоса без постороннего шума, без гудящего электричества, мягкость кожи, изгибы бёдер, цвет её глаз и оттенок губ. Он бы запомнил каждую мелочь, высек иглой на своих зрачках — только если бы она посмела отдаться ему именно так, как никогда в здравом уме не должна была. Но на грани смерти ведь возможно всё что угодно — и Дзёно просит: — Ещё раз, доктор. И почему-то — она никогда ему не отказывает.