ПРО ИВАНА ГОВЯДИЧА Сподобился, наконец, прочесть «Кысь». Позор, конечно, но лучше все-таки поздно, чем никогда. Как говорил Владимир Ильич, слава ему, очень своевременная книга. Про то, какими мы станем после взрыва. Или уже стали. Тут уж под взрывом каждый может увидеть то, что ему видится. Живут в этой книге эдакие, знаете, голубчики. Простые, как три рубля. Незамысловатые. «У кого руки словно зеленой мукой обметаны, будто он в хлебеде рылся, у кого жабры; у иного гребень петушиный али еще что. А бывает, что никаких Последствий нет, разве к старости прыщи из глаз попрут, а не то в укромном месте борода расти начнет до самых до колен. Или на коленях ноздри вскочат». Это внешние Последствия у них такие. А еще пребывали они в дикости полной да в суевериях. Мышей ели, ржавь пили, били друг дружку забавы ради, а город их звался попросту Федор-Кузьмичск. В честь наибольшего мурзы Федора Кузьмича, долгих лет ему жизни. Раньше-то, понятно дело, город звался Иван-Порфирьичск, а еще до того – Сергей-Сергеичск, а прежде имя ему было Южные Склады. Ну а совсем прежде, как вы уже, наверное, догадались, Москва. Очень, к слову сказать, голубчики эти запада боялись. Потому нельзя на запад ходить. «Там даже вроде бы и дорога есть – невидная, вроде тропочки. Идешь-идешь, вот уж и городок из глаз скрылся, с полей сладким ветерком повевает, все-то хорошо, все-то ладно, и вдруг, говорят, как встанешь. И стоишь. И думаешь: куда же это я иду-то? Чего мне там надо? Чего я там не видел? Нешто там лучше? И так себя жалко станет! Думаешь: а позади-то моя изба, и хозяюшка, может, плачет, из-под руки вдаль смотрит; по двору куры бегают, тоже, глядишь, истосковались; в избе печка натоплена, мыши шастают, лежанка мягкая... И будто червырь сердце точит, точит... Плюнешь и назад пойдешь. А иной раз и побежишь». Юга, правда, они тоже боялись, потому что там чеченцы. Но сейчас не об этом. Сейчас о том, как ходили они мимо Кохинорской слободы. Сразу за Поганым Мостком была там слобода такая, и жили в ней кохинорцы. И разговаривали эти кохинорцы не по-нашему, а на своем дурацком языке. А еще носы у них были длинные. Ржака одна да уродство. Потому голубчики, мимо ихней слободы проходя, непременно камнями в кохинорцев швыряли. Оно и понятно, у наших-то всего-навсего, может, петушиные гребешки по всему телу, или ноздри на коленях, когти там какие-нибудь или хвост. Люди как люди. А у этих уродцев носы! Как тут каменюгой не залимонить? И был, надо сказать, среди голубчиков Иван Говядич. Аккурат с Мусорного пруда. Недюжинной силищи человек. Руки, плечи, голова — все крепкое да могучее. Но, правда, сразу из-под мышек у него ступни росли, а посередке вымя. Ну, или по-нашему сиська. Вот этот Иван Говядич более всего любил кохинорцев камнями закидывать да еще остальным камни раздавал. И вот однажды вышел такой конфуз. Цитирую, как есть: «Раз наши собрались дразнить кохинорцев, прихватили, кто ходячий, Ивана Говядича на закукорки, тот две полные шапки камушков набрал, да плечами-то поводит, да глазами-то поигрывает, зубы белые сверкают, – удаль молодецкая, да и только! Кохинорцы со страху окна-двери позатворяли, попрятались, одного только старика на дворе позабыли. Ясно, ему от ребят за всех досталось. А этот старик вредный осерчал, да носом-то своим каменюгу, все равно как рукой, хвать! – да и звезданул Иван Говядичу по вымени. Тот: бульк! – и лежит. Ребята наши тоже обозлились: что это, наших бить, – и полслободы кохинорцам разворотили». Прямо, точь-в-точь как в жизни. И взрыва ждать не пришлось. Или произошел уже этот взрыв, а мы и не заметили.