«Пожалуй, я хочу собрать вовсе не год. Я собираю самое себя. Собираю не время, а себя и разбитую боль, которая все усиливается. Боль от насилия, стыд за насилие, боль от стыда. В этом и заключается мое наследие — в моей работе? В этом моя главная задача — в собирании дождя, в собирании стыда? Грунтовые воды отравлены насилием. <...> Собственно, получается простое уравнение: время, события плюс мой выбор. Результат — колючая проволока. Часть последствий насилия — то, что людей, живших до меня, уже нет, что память уничтожается, что целая вселенная погребена под взорванными домами. Боль переходит по наследству, в постоянном течении от порядка к хаосу, вспять не повернешь. Вот они, воспоминания, я вижу их во тьме, в дожде. Они — моя семья. Тьма мой свет» «Знак нашего времени — развалины, — пишет немецкий писатель Ханс Вернер Рихтер в своем журнале «Дер руф» («Призыв»). — Они окружают жизнь. Это внешний символ внутренней неуверенности человека в наше время. руины живут в нас, а мы — в них. Это наша реальность, которая требует, чтобы ей придали форму». «Вспомни июньский день под польским небом. Вспомни насилие, вспомни его внезапную отсрочку. Примо и Пиколо должны отнести суп остальным в рабочей команде и идут кружным путем, чтобы немного затянуть время, глотнуть чуть больше воздуха, вспомнить, что существует то, что зовется свободой, хотя бы и на десять минут» «Я не хочу писать об этом. Стою под дождем, под смертью, слова призывают смерть, и смерть призывает мои слова. Сиротство моего папы — вот что звучит в дожде» «А вообще я мало знаю о том, что значит иметь семью. Нет ничего, кроме имен, дождя, что падает на имена, имен, что падают сквозь поколения» «Собственная страна чужда ему и столь же чужда ее история. Ненависть завладела правосудием и выбила его из равновесия, ненависть стала новой богиней современности». — Элизабет Осбринк, «1947»