Про настоящую заботу и Пиноккио Сегодня у меня в расписании стоял мой первый визит к Элле — знакомство. Но когда я пришла на работу, оказалось, что Элла активно умирает – это значит, что времени осталось мало: может быть день-два, может быть часы или минуты. Элла совсем молодая, немногим больше пятидесяти. Она могла бы жить намного дольше, если бы не отказывалась от терапии. Терапия действительно может быть очень тяжёлой: иногда она продлевает жизнь совсем ненадолго, а вот качество жизни снижается так, что человек почти не может получать никакой радости. Если человек решает, что он больше не хочет «бороться» за время, а хочет вместо этого провести это время с семьёй, съездить на море и гулять с собакой, — это очень понятный выбор. Но в случае Эллы речь шла о совсем другой терапии, которая потенциально дала бы ей жить полной жизнью еще много много лет. Но Элла отказывалась от лечения, потому что не верила, что действительно больна (или боялась поверить?). Меня позвали помочь даже не столько Элле, сколько её дочери — Коре. Хрупкая, юная девушка: огромные глазищи, тоненькие запястья. Они живут вдвоём. Коре горько, страшно, и она ужасно устала. Ещё на прошлой неделе я бы успела поговорить с Эллой. Но сегодня она уже не может мне ответить. Она умирает комфортно, без боли. Это выглядит почти как очень глубокий сон: Элла уютно лежит на боку, а рядом с ней — старая кукла Пиноккио с потёртой коричневой шапкой. Я остаюсь с Корой, остальные мои визиты можно перенести на завтра. В какой-то момент я отправляю её поспать и обещаю разбудить, если что-то изменится. Я, конечно, очень боюсь пропустить нужный момент. Или напугать Кору зря. Но в итоге я зову её как раз вовремя — и Элла перестаёт дышать, пока Кора её обнимает. Я пропущу следующий наш с Корой час и лучше расскажу вам то, ради чего вообще начала сегодня писать. По правилам человек, у которого умер близкий, должен позвонить по общему номеру 111, ответить на все вопросы о произошедшем. Дальше эта служба связывается с районным терапевтом, который должен прийти и подтвердить смерть. А потом уже связываются с похоронным агентом, который объяснит все последующие шаги и позаботится об умершем. Но все в хосписе беспокоятся за Кору, поэтому, вместо того чтобы она ждала терапевта (который, скорее всего, отличный и бережный, но ожидание его может занять много часов — просто из-за адской загрузки районных терапевтов), к нам приезжает хосписная докторка Руфь. Я встречаю её в подъезде, чтобы быстро рассказать, как всё было. Она спрашивает, как зовут пациентку и дочь. Это понятно: она пришла позаботиться об Элле после того, как она умерла, о человеке, а не “о теле”, и обращаясь к Коре, она называет маму по имени. Руфь проверяет дыхание, пульс — верифицирует смерть. Потом спрашивает у Коры, можно ли поменять положение Эллы, так будет лучше. Мы делаем это вместе, подтягиваем аккуратно простыни, чтобы ноги могли лечь ровно, расправляем постельное бельё. Руфь аккуратно подтыкает одеяло вокруг ног. И тут я вижу, что пока мы двигали простыни, Руфь переложила Пиноккио, который мешал. И теперь он лежит лицом вниз в углу кровати. Я беру Пиноккио и кладу его на одеяло рядом с Эллой — почему-то же он там лежал… Руфь продолжает поправлять одеяло, доходит до изголовья кровати, видит Пиноккио. Она протягивает руку, берёт Пиноккио. И дальше приподнимает одеяло и аккуратно подкладывает его под одеяло рядом с Эллой. Теперь он действительно лежит так, как лежал, когда я пришла. Я смотрю на Руфь и думаю: она училась много лет — сначала просто на врача общей практики, потом на врача паллиативной медицины, и ещё наверняка прошла множество обучающих курсов. Я не думаю, что ей когда-нибудь кто-то говорил, как именно надо проявлять бережность к умирающим, а тем более — умершим. Я не думаю, что её учили доброте. Да и вообще, можно ли научить доброте? Наверное, нельзя. А с другой стороны, ведь любой человек, который увидит это её движение, запомнит, наверное. Студенты, которые будут с ней ходить н