другой воздух; но как можно было предугадать, что от такого несанкционированного перехода надломится что-то в мироздании, лопнет где-то несущая струна, и тогда даже Юпитер-громовержец потеряет терпение, и взявшаяся из ниоткуда шикарная молния надвое расколет совершенно ясное небо, и чтобы исправить конфуз, тут же набегут доселе топтавшиеся вдалеке тучи, и хлынет так, будто копилось и ждало тебя все эти десять дней, чтобы показать — вот видишь, верхняя вода даже почище нижней будет, — и ведь волей-неволей поверишь, потому что машина вдруг превратится в подводную лодку без перископа и как пить дать идёт прямо на рифы, но это даже ничего, потому что стать свидетелем того, как обе воды сомкнутся под присмотром богов — это, согласитесь, не самый худший способ уйти; но человек такая тварь, что как только дворники снова начнут едва-едва справляться, и сквозь проблески в лобовом станет видно, что всё вокруг как будто ещё на своём месте, во лбу у тебя тоже случится проблеск, и сразу полезет в душу мелочная, гаденькая вещь под названием надежда, и думаешь — а ведь мы ещё ого-го, думаешь, джим, мой мальчик, мы им ещё покажем, и дождь всё тише, и небо всё светлее, и крепчают гадости на душе — а всего-то надо было приехать в другой климат — знакомый, но такой теперь непривычный; и тогда откроется тебе истина, что смысл любого путешествия в том, чтобы вернуться другим человеком; от такого озарения хочется плакать, но не получается, потому что небо за тебя почти всё себя выплакало; ну тогда хочется хотя бы остановиться и пасть ниц, и ловить губами последние капли дождя, уходящие в шипящий асфальт, и шептать — ах, Словения, рай на земле! — и щупать, щупать взглядом одетые в умытую зелень холмы; и тогда спросит тебя увиденный новыми глазами среднеевропейский ландшафт шёпотом, что только твои уши услышат, — ну что, съездил, дурачок? — да, съездил, — да, дурачок, — потому что глаз не оторвать, ведь холмы-то, холмы! — а на них по-сказочному рассыпанные игрушечные домики с рыжими крышами, и башенка с часами, и траченная непогодой церковь, — этот вид не зря зовётся открыточным, ведь что-то он в душе открывает, и ты стоишь на случайной заправке, весь такой обалдело открытый на считанные минуты; именно считанные, потому что раз уж это сказка, то сюжет её хочет двигаться дальше; вот и мы, вдохнув напоследок поглубже, катим за ним, а нам встречаются названия мест и правда сказочные — Птуй, Марибор, Любляна; кажется, вот-вот встретится знак «пойдёшь налево, коня потеряешь»; но коня я терять не согласен — такого-то коня! — так что мы упрямо движемся вперёд, и конь, к слову, в слишком медленной сказке томится и бьёт копытом; как я тебя понимаю, друг мой, потерпи ещё чуть-чуть; и конь потерпел, и я тоже был рад, что вместе со Словенией наконец-то кончилось ограничение в восемьдесят, а в Австрии примешь на грудь сто пятьдесят — и автобан превращается в видеоигру; но даже в игре немного удивляет увязавшаяся за тобой старенькая Шкода Фабия, как будто в приальпийских полях, где не сыщешь конца-края зелени и времени, нужно стегать почём зря полудохлую кобылку, чтобы хоть как-то ощутить вкус жизни; а жизнь-то она вот она, и чтобы её не упустить (или хотя бы не отпустить), нужно и правда всё и всегда без раздумий на вкус, иначе это не жизнь, а просто время; жаль только, что разницу между жизнью и временем наконец поймёшь лишь когда заметишь, что они, взявшись за руки, двинули неторопливо на закат, и даже если нет у них такого намерения, всё равно за ними не угонишься; хотя «угонишься» это неверное слово, потому что если красиво и контрастно, да ещё со свистом ветра в ушах, то только как мошка об стекло, а стекло сколько ни оттирай, на нём ведь места живого нет от остановленных судеб; а вообще нет, «угонишься» это вполне себе правильное слово, потому что шаг твой, пусть и всегда решительный, со временем станет неторопливым, а потом и вовсе осторожным, и чем меньше шагов тебе остаётся, тем всё больше приходишь к парадоксальному выводу, что спешить вроде бы некуда;