крайностях, и это очень правильно, ведь всё, что есть в человеке, делится на низменное и божественное, — хочешь одного, отрекись от другого, а всё остальное неустойчиво и поддерживается только кровью и потом — боже, до какой же степени задолбало тут потеть, хоть кровью изойди — вот и Дейнерис Бурерождённая так же; когда она в четвёртом сезоне поднимается по этим самым ступеням, у неё такой вроде величественный вид, но как можно было подобрать настолько неподходящую для этой роли актрису, ведь Эмилия Кларк в жизни смешливая, прям как Юлька, а для королевских эмоций — гнев, строгость, снисхождение, — у неё всего одно выражение лица, да и то фальшивое — и это у лучшей-то кандидатуры; так что завязывай с этими королевскими штучками, человече, не твоё это; ты давай или назад вниз, или уже совсем наверх; так что, побыв на вершине, где облака, эти стражи небесных ворот, могут рассмотреть тебя до дискомфорта детально и, чего доброго, подумать, что ты пришёл стучаться, мы во спасение души решили спуститься до самого низа — а там, где всё отсчитывается от уровня моря, самый низ это всегда море; и таких паломников здесь, оказывается, очень много, а потому опытная девушка-шкипер, тонкая как оса, но с настолько волевым подбородком, будто она дочь Дольфа Лундгрена и Дольфа Лундгрена, буднично запрыгала с нами по волнам на крохотной моторной лодчонке; вот тогда я и понял: ты должен быть сильным, но лёгким, только так и можно на море, так что в этой лодочке мы, изрядно облегчившись от страха, но полные жизненных сил, прибыли в голубую лагуну; а лучшего места для терапии души не сыскать, сами посудите — есть в Адриатике у хорватских берегов такая укрытая от всех ветров тремя островами отмель с совершенно выдуманной бирюзой воды, будто сам Нептун, устав казаться всем грозным, решил обустроить себе уютную спаленку, где запрещены девайсы и громкие звуки; в качестве кошек на подушках у него тёмные рыбины, что молчаливо бродят у самого дна, им, как настоящим кошкам, и дела нет до того, кто там барахтается над ними; да и вообще сама гладь воды здесь — как книга на тумбочке у изголовья, что вот уже тысячи лет открыта на одной и той же волшебной странице; волшебной, потому что едва уронив взгляд на строчки, что расходятся рябью, сразу же уронишь голову и уснёшь, ну то есть, уснул бы, если бы не приходилось барахтаться во спасение той самой низменной душонки, из-за которой весь сыр-бор; хотя с душами, как со строчками, единого метра нет — вот, например, дочь (моя, а не Дольфов Лундгренов) тут же научилась плавать и довольно прилично, даже звала рыб поиграть — кис-кис! — рыбы однако боялись данайцев, принёсших в дар лишь раненые души, так что до самого низа в тот день мы не достали, а потому девушка-шкипер в который раз сказала богу пучины “не сегодня”, черпая из некоего общего кредита неизвестного размера и с неизвестной процентной ставкой, и снова отправилась, бегущая по волнам, назад; бежали вместе с ней и мы, бежали задорно, но всё же с позором, потому что ощутили, что есть некий предел, за которым рождённый изнывать от жары наслаждаться бирюзой не может; но если уж честно, то и от жары изнывать бесконечно не может, а потому исчерпав для себя её прелести, мы, ни на что особо не надеясь, отправились в обратный путь, слепо щупая дорогу стрелкой навигации; но то ли жара знала здешние места лучше нас, то ли и впрямь решила преследовать нас до конца; так что долго ещё мы не казали носа за шлюзы, приборы запугивали нас, показывая за бортом 36 солнечных склянок, компác уверял, что ни одна из этих дорог не ведёт в Рим; и вился весь в трещинах асфальт, и горбились сосны, и стоял бескрайний мёртвый кустарник, и цикады, цикады, цикады, — и всё это пока не вмешались высшие силы; те силы, что могут остановить песнь пота и пламени; силы эти зовутся горы; но есть одна сила, что сильнее даже гор, зовётся она автомобильный тоннель под горой; оседлав эту силу, мы уверенно преступили невидимый порог и проползли, как жалкие черви, туда, куда нельзя ползти, прошли то, ч