Он обнаружил, что архетипический узор Америки и советской провинции 1984-го - один и тот же. Мертвый мир, неспособный породить ничего живого. Балабанов увидел, что русская и американская Тень сестры. Что великая Америка и великий Советский Союз разлагаются одним и тем же способом, через: Миф о собственном величии при полном внутреннем распаде. Закон, ставший инструментом насилия при риторике справедливости. Импотенция власти, компенсируемая садизмом. Жертвоприношение невинного вне Храма, Бога и Алтаря, без смысла, без искупления. В обоих сюжетах мы видим импотента, владеющего сакральным телом. Оба не могут в самом физическом, телесном смысле. И оба компенсируют невозможность обладания через насилие, через власть, через предмет: бутылку и кукурузный початок. Власть, которая не может создать, а может только захватить, удержать, изнасиловать. Мёртвая система, которая ещё насилует живые тела. Мертвая высокомерная аристократия США, мёртвая к тому моменту идеология СССР Роман Фолкнера называется Святилище. Место, где ты в безопасности. Место, где священное защищает. Но весь роман - доказательство отсутствия святилища. Нигде не безопасно. Ни в доме, ни в суде, ни в церкви, ни в семье. Защиты нет. Бог ушёл. У Балабанова вместо Святилища - Дом, место, где держат пленницу рядом с трупом. Милиция, где сам насильник и есть закон. Армия и жених, который не может защитить. Мать которая не видит, не слышит, не знает. И у Фолкнера, и у Балабанова тело молодой женщины становится полем, на котором разыгрывается катастрофа всей Системы. Это древнейший архетипический мотив иерогамии, Священного брака, вывернутого наизнанку. Вместо союза мужского и женского, порождающего жизнь - насилие мёртвого над живым, порождающее только ужас. И несмотря на весь ужас, Балабанов любил Россию так, как может искренне любить тот,кто умеет не только сорадоваться, но и сострадать. Балабанов был раненым целителем. Он нёс болезнь эпохи в своём теле. Разрушался. Снимал. Снова разрушался. Он не просто перерабатывал материал коллективного бессознательного, он пропускал его через себя, почти без фильтра. И у этого есть своя цена. Ницше сошёл с ума. Пушкина убили. Балабанов сгорел. Он пропускал через себя то, что человеку было не под силу. Чернушников у нас до сих пор много. Звягинцев тому пример. Чернушники не служат, они хайпуют и шокируют. Чернушник всегда вуайерист. Гений - свидетель. Чернушник подсовывает нам мораль, тычет в лицо - “смотри, как всё плохо”. Гений показывает нам бездну. Чернушник вызывает ощущение липкого ужаса и желание отмыться. Гений соприкасает нас с нуминозным, мы испытываем катарсис, мы меняемся от этого соприкосновения. Чернушник смакует Тьму. Гений пропускает ее через себя. Те, кто называет Балабанова чернухой, защищаются от собственного узнавания. Потому что в каждом его фильме, если смотреть честно, мы видим не экран. Мы видим себя. А этого не прощают. Гений не подбирает слова, чтобы сказать эпохе правду о ней самой. Современность редко бывает благодарна.