Приехав в Калифорнию на выпускной к девушке, я с удивлением обнаружил, что местные книжные набиты литературой об античности – видимо, как и положено мужчинам, стартаперы Долины тоже думают о Римской Империи каждый день. В конце концов, говорят, что сам Цукерберг во время медового месяца фотографировал статуи Октавиана Августа чаще, чем свою жену, а родившихся чуть позже дочек назвал Максимой, Августой и Аврелией. В итоге домой я возвращался с книгой Кирка Орманда об истории сексуальности в античности. Люблю такие тексты за напоминание: чужие общества не просто иначе относятся к привычным нам явлениям, но принципиально по-другому структурируют социальное пространство, так что многие понятия, которые кажутся нам естественным способом описания реальности, просто теряют смысл. Примера будет два. О первом из них вы наверняка слышали благодаря «Истории сексуальности» Фуко – как бывает с великими книгами, ее идеи знакомы даже тем, кто их не читал. Все мы вроде бы знаем, что гомосексуальность в античной Греции не считалась чем-то предосудительным. Но думать так – типичное заблуждение: никакой гомосексуальности там просто не существовало. «Нормальный» набор сексуальных предпочтений для афинского аристократа – испытывать влечение к юношам (Орманд уточняет – до того момента, как у них появляются волосы на щеках и ягодицах) и женщинам любого возраста. Если мужчина спит только с мальчиками или только с женщинами - это несколько странно; если спит с другим взрослым мужчиной – уже ненормально. Но осуждать будут прежде всего того, кто выступал в пассивной позиции, ведь такое поведение – утрата мужественности, а значит - позорно. В глазах афинского общества проблема - не влечение к мужчинам, а нарушение гендерных ожиданий. Гомосексуальность как привычная нам категория просто не имела смысла в афинской системе координат: человек определялся через его роль в сексуальных отношениях, а не через гендер партнеров. Иронично, что взгляды афинских аристократов сегодня скорее найдёшь не в академии, а, скажем прямо, в не самых рафинированных слоях общества - например, в тюрьме. Кстати, сближает аристократов с уголовниками не только категориальный аппарат: афинское влечение к юношам – откровенная педофилия по современным стандартам. Впрочем, стандарты эти появились не так уж давно. Хотите испытать шок – почитайте про французсикие петиции 70-х годов с подписями Сарта, Делеза и де Бовуар - в защиту мужчин, переспавших с детьми 12-13 лет (а потом прочитайте «Согласие» Спрингора, которая переосмыслила эту дискуссию уже в наши дни). Второй пример – чуть менее известный. Тут стоит вспомнить о том, что у современного общества есть почти религиозная страсть к устранению неравенства. В рамках нашей системы ценностей довольно очевидно, что отношения профессора и студентки проблематичны: один из участников обладает властью над другим, а значит, полноценное согласие невозможно. Еще более очевидно, что нормальные отношения эгалитарны и в романтическом плане: оба партнера любят друг друга. Но это – совсем не очевидно в античном мире! «Правильные» античные отношения (естественно, между юношей и мужчиной) принципиально неэгалитарны, в них четко определены роли. Один – старший, другой – младший. Один – влюбленный, другой – возлюбленный. Подразумевается, что сексуальное влечение испытывает только старший, а младший соглашается, получая в обмен деньги (это позор) или мудрость (это достойное поведение). В такой модели неравенство – это не проблема, а благо: чем богаче или мудрее старший партнер, тем лучше – значит, больше достанется и младшему. А то, что юноша не испытывает влечения – нестрашно. Скоро он повзрослеет и найдет себе младшего уже сам. Это, конечно, не такой удар по образу Древней Греции как то, что античные статуи были цветными, но кое-что новое о мире, который с детства казался родным. А заодно и повод перечитать какой-нибудь любимый античный текст, который может зазвучать по-другому – как будто вы наконец узнали значения используемых там