К тридцати годам я доросла до горячей любви к Мандельштаму. Читаю и не постигаю до сих пор, как это мог написать человек: ни про «двойною рифмой оперенный стих», ни про «их пища — время, медуница, мята» — как, да как же это сделано?! Возьми на радость из моих ладоней Немного солнца и немного меда, Как нам велели пчелы Персефоны. Не отвязать неприкрепленной лодки, Не услыхать в меха обутой тени, Не превозмочь в дремучей жизни страха. Нам остаются только поцелуи, Мохнатые, как маленькие пчелы, Что умирают, вылетев из улья. Они шуршат в прозрачных дебрях ночи, Их родина — дремучий лес Тайгета, Их пища — время, медуница, мята. Возьми ж на радость дикий мой подарок — Невзрачное сухое ожерелье Из мертвых пчел, мед превративших в солнце. Не могу, как автор чувствую себя микроскопической вошью. Как филолог — тоже не понимаю. Есть такие тексты, которые сообщают нам больше, чем может сообщить человек человеку, в них дыхание божественного слишком явное. Сидеть бы сейчас на теплой кафедре Воронежского университета, пить чай и закапываться глубже-глубже-глубже в великий текст. Литературоведы не стареют — им некогда, они и времени-то не замечают. Я иногда жалею, что предпочла этой доле постоянно куда-то ехать, рваться и выживать.