В сторону солнца В 1970-м Майкл Тауссиг – тогда аспирант Лондонской школы экономики - сгорал под палящим колумбийским солнцем плантаций сахарного тростника, собирая рассказы для своего исследования истории отмены рабства на западе Колумбии. Для австралийца колумбийская жара была одновременно частью неизведанного места и напоминанием о доме и другом мире, где царило давящее спокойствие и прохлада европейских рефрижераторов. На плантациях он впервые услышал от местных женщин слухи о том, что некоторые коммерчески успешные резчики тростника заключают контракты с дьяволом. Деньги, которые приходили в руки в ходе таких договоров никогда не приносили прибыли: в конечном итоге они растрачивались на предметы роскоши (украшения, алкоголь, сливочное масло) или инвестировались в неудачные попытки заработать еще больше, а земля, приносившая заработок лишалась своей жизненной силы. Фигура дьявола служила способом объяснения успеха и неудач отдельных людей. В случае с другими дьявольскими контрактами – у рабочих оловянных шахт Боливии – к фигуре дьявола обращались не только ради увеличения прибыли, но и защите от опасностей, которые часто подстерегали шахтеров под землей. Вспоминая работу в Колумбии и других местах Южной Америки в своих текстах Тауссиг часто обращается к одному измерению полевой работы и происходящего в разных ее местах и временах: жаре и изнеможению от нее. Иронизируя спустя годы после работы о фетишизме и дьявольских контрактах, он замечает, что антропология представляет собой работу по чтению и письму текстов посреди жары, написанных теми, кто страдал от нее до этого. Ослепительно белоснежный Малиновский, стоящий на фоне темных тел тробрианцев – воплощение этого отношения к теплу и духоте вшитому в дисциплину. В своем злосчастном дневнике в 1914-м, перед тем как отправится в поле, Малиновский сообщает: «Сильный страх перед тропиками; отвращение к жаре и духоте… панический страх перед жарой, такой ужасной, как в июне и июле прошлого года. Я сделал себе инъекцию мышьяка». Чтобы справиться с паникой на Тробрианах, он запасается щедрыми запасами морфина. Тауссиг замечает, что дневник может быть прочитан как своеобразная диаграмма погоды, где тело антрополога - термометр, записывающий утомленность, жар, онемение, солнечный свет и эффекты мышьяка. При этом жара – удел дневников – «личный невроз и ночной кошмар», но не часть итоговой этнографии. Но, что, если обратить внимание на тепло и солнце, на эти два спутника работы антропологов? В 1932-м Вальтер Беньямин переживает знойное лето на Ибице. Без денег, одинокий и не способный собраться с мыслями под палящим солнцем, он пишет письмо своему другу в Берлин, которое затем станет небольшим эссе «На солнце». В нем философ описывает свой опыт прогулок по жаркому острову. Беньямин пишет в третьем лице: жара делает так, что все вращается вокруг него. Солнце жжет ему спину, он уже не видит, что вокруг, но только оказывается подвержен влиянию разных ощущений: запахов, звуков, собственного потоотделения, которые приходят к нему из вне. В солнечном эссе он пишет о народах, которые воздвигли свои школы мысли под палящим солнцем века назад – на Ибице он создает набросок эссе о миметической способности, которое для Тауссига, почитающего Беньямина как важнейшего теоретика и мастера рассказывания историй, станет значимым текстом. Политика письма, к которой призывает старик Тауссиг заключается в следующем: нужно противопоставить Беньямина изнывающего от жары и его глубоко физическое письмо с вниманием к ощущениям письму агробизнеса, вытащенного из холодильника, рационализирующего и лишающего жизнь ее галлюционаторного качества. Писать так, как если бы нас лихорадило, мы потели и видели что-то, что приходит к нам против нашей воли, изменяя сознание и восприятие мира вокруг. Позволить теплу быть не только фигурой, производящей драматический эффект в текстах этнографий, но чем-то большим, неустранимым измерением работы в поле и мысли о нем. Jean Selz (left), Paul Gauguin, Benjamin, and fish