🐦‍⬛️“Удод греховнее самого дьявола, ибо обладая великолепным оперением дарованным ему Богом питается испражнениями”, - утверждал анонимный автор одного из многочисленных средневековых бестиариев. Таким образом, небольшая (40х30 см) безделушка XVII века малого голландца Абрахама Миньона с бесконечно-подробным названием “Натюрморт с удодом, большой синицей, колпаком для соколиной охоты и свистком-приманкой, расположенными в каменной нише” оказывается величественным сказанием о падении Сатаны. На это указывает уже сама поза удода висящего на веревке вниз головой подобно летящему в бездну с небес Люциферу с барочных картин “больших” современников и предшественников Миньона. А свергает его оттуда грохот ангельских (апокалиптических кстати тоже ) труб в образе свистка-манка и грозный “сокол Господень” Архангел Михаил, чье присутствие обозначено нарукавником для соколиной охоты, одновременно также символизирующим карающую восставшего сатану десницу Божию. А созерцать всю эту величественную картину живая синица - человеческая душа, смотрящая снизу ввысь. И именно благодаря ей мы понимаем, что Миньон немного слукавил, упоминая в названии картины каменную нишу, так как мы видим, что синица отражается в ее стене и каким-то образом эта ниша оказывается зеркальной. Такая двойственность ставит многие очевидные выводы, если не под сомнение то под вопрос. Миньон, конечно, скорее всего, не знал, что в исламе (и некоторых еврейских источниках) удод ассоциируется с повелителем птиц и зверей царём Соломоном, но вряд ли ему как протестанту была чужда идея о том, что знание в конечном итоге ведет к падению и погибели. Да и царь Соломон, как известно, не очень хорошо закончил… Но самый известный удод в мировой живописи находится среди других птиц в “Саду земных наслаждений” Иеронима Босха (ок.1510) и там он олицетворяет высшее духовенство католической церкви, а может и самого Папу Римского. Напомним, что удод “греховнее самого дьявола ибо обладая великолепным оперением питается испражнениями”, поэтому мысль таинственного голландца в данном случае вполне очевидна. И в ней, кстати, нет ничего особо уж радикального. С первых веков христианства в любых изображениях грешников в аду присутствовали высшие церковные иерархи, ведь они обличены такими властью и ответственностью, что спасение представлялось средневековому человеку для них почти невозможным. Тут новинка, пожалуй в том, что Босх помещает своего “религиозного удода” не в аду, а в нашем мире спокойно созерцающим происходящие в нем безобразия. А из-за его спины выглядывают испуганные лица верующих слепо верящих своему иерарху и робко прячущихся за ним от искушений этого мира.