Все, конечно, пишут, что эта картина - образец “русского реализма”, но вся фишка, как раз, в том, что это не реализм и совершенно сознательный. М.К. Клодт  (сын создателя знаменитых коней в СПБ) вообще в “русские реалисты” попал довольно случайно, в качестве одного из организаторов товарищества передвижников, в то время как сам по себе он был, к моменту создания  этого сообщества, верным последователем французских романтиков-пейзажистов из “барбизонской школы”, одних из предшественников импрессионистов, кстати. (Между прочим И.И.Шишкин в западном искусствоведении тоже официально считается художником Дюссельдорфской школы романтического пейзажа) А “Иван Грозный” вообще поздняя вещь, написанная уже на рубеже XIX-XX вв., когда Клодт  уже полностью порвал с передвижниками.  К тому же в последние годы жизни (в период создания им этой картины) художник стал сходить с ума, что по некоторым данным стало следствием прогрессировавшего алкоголизма. Но в нашем случае французское влияние важнее, чем русское пьянство. Дело в том, что эта картина написана под прямым влянием главной звезды французского символизма Гюстава Моро и его знаменитой трилогии “Саломея”. Это влияние видно как в манере в которой написана вся картина, так и в прямой цитате из Моро. Воин-мертвец, указывающий на испуганного царя (скорее всего это призрак кн.Владимира Старицкого) стоит точно в той же позе, что и Саломея на картинах Моро. И если в первой картине триптиха эта поза- фигура из танца Саломеи, то во второй и третьей эта фигура превращается в жест, указывающий на висящую в воздухе отрубленную голову Иоанна Предчети - святого покровителя Грозного царя, между прочим. Одновременно эта цитата отсылает, конечно и к царю Ироду, казнившего Предтечу после танца Саломеи. Таким образом Иван Грозный символически оказывается у Клодта одновременно и палачом и жертвой своей жестокости, и он обвиняет сам себя. И вот еще. Принято считать, что два епископа справа от царя это тоже жертвы Грозного, один из которых, скорее всего, митрополит Филипп. Возможно и даже вероятно. Вот только стоят они отдельно от остальных жертв, с другой стороны от царя и выглядят, в отличие от остальных, скорее не обвинителями, а исповедниками. Да и написаны они Клодтом, намного менее “призрачно”, чем все остальные.