Из кровли в отверстие трубы сочится дух сожигаемой древесины — костяной дракон. На зимнее время дым обращается в особо зыбкий, истончающийся в холоде призрак. Кости этого дракона, кости, что у живых служат семенем новой жизни, столь эфемерны, что в совсем невесомом образе отлетают для перерождения — незримое чудо, неверная некромантия. Мой трубочный дымок едва возникающими мазками вторит силуэту трубочного ноктюрна. Привиденьица, растваряющиеся в бездонном лоне ночного неба. я ничего не знаю о звёздах. Что-то, конечно, знаю, но это ничто в сравнении с тем, что, знаю, можно знать. И всё же не пеняю на это, а переключаюсь на ощущения. Как зорко и пристально смотрит на меня тёпло-жёлтая звезда. Кошачий глаз и свет свечи в этих пульсациях вызывают ощущение причастности далёким и долгим событиям. Перемигивающиеся глазки всего сосущего глаза пространства роятся в голове, безмолвно вибрируя лучами — как много они говорят, не нарушая бесконечную тишину. Белое с чёрным — немое кино природы. За ними море оттенков, бездна значений, ощущение зыбкости и очерченности. Море застывшей воды, хлещущей по-за по-над жёлтыми огоньками домиков, мучимых жаждой. Утлые хребты крыш, истёртые давностью архейские рыбы, немогущие напиться. Кости и призраки времени, как звёзды, отражающиеся в воде окон, что тонут в космическом омуте