🫦Парадокс полигинии У коллеги вышел пост о том, что некоторые женщины предпочли бы быть второй женой миллиардера, а не первой простого человека. А я недавно наткнулась на статью, где разбирается, почему же наше неравное современное общество до сих пор на уровне институтов не благовалит полигинии. Спойлер: мужчин, которые способны «потянуть» полигинию в таком количестве, чтобы это стало массовой и нормативно распространённой практикой, просто нет. По классической логике модели порога полигинии (polygyny threshold model) полигиния должна становиться тем более распространённой, чем сильнее неравенство в мужском контроле ресурсов. В исходной версии это модель одностороннего выбора: женщина сопоставляет вариант «быть единственной женой у бедного» с вариантом «быть второй/третьей женой у богатого» и выбирает полигинный брак тогда, когда ресурсный выигрыш перекрывает издержки «делёжки» мужа (его времени, внимания и вложений в детей). Отсюда и интуиция, что чем больше имущественный разброс, тем чаще полигиния. Однако на исторических и кросс-культурных данных часто наблюдается обратная ситуация: при переходе к земледелию, где неравенство по материальному богатству обычно выше, полигиния часто ослабевает, а моногамия становится доминирующей. Этот разрыв между теоретическим ожиданием и эмпирикой виден и в Стандартной кросс-культурной выборке, и в новом массиве данных авторов: в аграрных обществах полигиния в среднем ниже, несмотря на более высокий коэффициент Джини по богатству. Мы, кстати, разбирали тренды сексуального неравенства в выпуске про неравенство.&nbsp; Авторы показывают, что «парадокс» во многом возникает из-за слишком грубой картинки «неравенство = больше полигинии», и предлагают более реалистичную модель взаимного выбора, где оптимизируют обе стороны. Мужской «выбор» в ней означает не отбор «лучших женщин», а выбор числа жён, которое максимизирует ожидаемую приспособленность. Это важно именно для человека: при выраженной двуродительской заботе «добавить ещё одну жену» почти никогда не означает линейно «добавить ещё одну порцию потомства». Время и внимание конечны, растут конфликты и координационные издержки между домохозяйствами, усиливаются наследственные споры, а у рождаемости и выживаемости детей есть биологический потолок. В модели всё это сводится к параметру убывающей отдачи (d): при d < 1 дополнительные ресурсы всё хуже «конвертируются» в дополнительных жён (и потомство). По-простому у очень богатого мужчины вторая и третья жена дают всё меньшую прибавку к числу выживших детей, потому что ограничения упираются уже не столько в деньги, сколько в управляемость семьи и распределение отцовских вложений. Ещё один важный момент: имеет значение не только «насколько велико неравенство», но и «за счёт чего оно получается». Например, «5% сверхбогатых и огромная масса очень бедных» и «45% умеренно богатых при заметной доле бедных» могут давать сопоставимые показатели неравенства, но вести к разной «ёмкости» брачного рынка для полигинии. То есть, иногда неравенство растёт просто потому, что «становится больше бедных», а не потому, что «становится больше богатых». Для распространенности полигинии критичен именно второй вариант: сколько мужчин вообще способны пересечь порог и содержать несколько жён. Если неравенство растёт главным образом потому, что становится больше бедных, полигиния может снижаться даже на фоне высокого неравенства. Таким образом, низкая частота полигинии может быть равновесным исходом в обществе с «большим классом бедных крестьян» и «маленьким классом исключительно богатой элиты», и именно это даёт эмпирически правдоподобное объяснение перехода к моногамии, который сопровождал рост сильно неравных аграрных обществ.