– Ну-с, – сказал Голованов, потирая руки, как домашний акушер, – может быть, в детстве вы пасли гусей? – Нет-нет! – довольно быстро сказал Нобелевский лауреат. – Я гусей не пас. Ни в детстве, ни потом. Голованов поднялся, подошел к окну и, оглядев аудиторию, которую как мог представлял я, заложил руки за лацканы пиджака: – Жаль, Николай Николаевич! Жаль, что вы не помните, как пасли гусей... – Но я не пас гусей... – А что же вы делали, если не пасли гусей? – Самое первое воспоминание, Слава, – то, как я провел линию. – Какую линию? – Прямую. Совершенно прямую линию... – Ну, линию... Вот если б вы пасли гусей... – Что же теперь делать? – растерянно сказал академик и посмотрел на распахнутую дверь, откуда появилась его жена. Я тоже посмотрел – и увидел у стены на спинке стула темно-синий пиджак, увешанный Золотыми Звездами Героя, многочисленными орденами Ленина и прочими... – Давайте вас сфотографируем, – сказал я, разряжая обстановку. Жена облегченно вздохнула: – Давайте. Семенов перехватил мой взгляд, отрицательно качнул головой и сказал: – Пусть стоит! Он сел на свободный стул и замер, глядя на пиджак-монумент, как на прошедшие с пользой годы. Он думал о своем, совершенно не замечая меня. Может быть, он даже инспектировал детство, пытаясь отыскать в нем эпизод, удовлетворяющий высоким требованиям Голованова. Или углубился в иные воспоминания своей долгой жизни. – Далековато они друг от друга, – шепнул я жене академика, и мы аккуратно придвинули Николая Николаевича вместе со стулом поближе к пиджаку. Семенов не пошевелился, лишь перевел взгляд с наград на жену. Это была удача. – Встаньте повыше, – попросил я ее. – А теперь правее. Еще правее. Хорошо! – Не проще было бы подвинуть собственно пиджак? – спросил Голованов, обладавший, как бывший инженер-ракетчик, незаурядным логическим мышлением. – Композиция, Кириллыч, – нашелся я. – Надеюсь, ты закончил творческий процесс и я не испорчу композицию? – Он сел на стул с пиджаком и наклонился к Семенову: – Вернемся все-таки к нашему разговору! – Голованов занес над блокнотом ручку и замер в строгом, вопросительном ожидании. Однако Нобелевский лауреат, взбодренный фотосъемкой, был уже не тот, что в начале беседы. Теперь он обрел решительность и был готов к острой полемике. – А вы?.. А вы, Слава, что запомнили из своего детства? Ярослав Кириллович снисходительно улыбнулся: – Уж во всяком случае, уважаемый Николай Николаевич, если б я в детстве пас гусей, то запомнил бы это наверняка... – Ну, – сказал Голованов после того, как под одобрительные взгляды хозяев мы, покинув дом, вышли на набережную Москвы-реки, – произвели ли мы впечатление приличных людей? – Ты спас ситуацию, Славик! – Наши дружеские отношения, Юрий, может сохранить только правда, какой бы горькой она ни была! Не пойти ли нам?.. И мы отправились в «Пльзень», что в ЦПКиО: по-видимому, обсуждать химико-физические обоснования цепных реакций и теорию взрыва. Иначе зачем?