В чудесном городе-крепости Сигнахи мы купили свинину у мясника, который разложил мясо на газете с карикатурой на НАТО (такое отношение было тогда в Кахетии к Атлантическому блоку), и по крутому серпантину спустились в Вакири, где, в серых брюках и белой майке, нас уже ждал Каха. Светило солнце, цвел миндаль, дядя нашего друга сидел на скамеечке и колол «греческие» орехи, доставая их из большого крапивного мешка. В марани с вкопанными в земляной пол огромными глиняными кувшинами, заполненными белым и «черным» (красным) домашним вином, прикрытыми крышками из обожженной глины, Каха нарубил сухой лозы из старого ркацители и зажег ее в очаге. Пока на тлеющих виноградных углях доходила антинатовская свинина, он в мятый алюминиевый таз начистил гранатовых зерен, нарезал сладкого репчатого лука и, сняв с шампуров шашлык, вкуснее которого я не ел, перемешал деревянной ложкой. Мы витийствовали, хвалили жизнь и землю, произносили тосты, ели мясо, пили вино, дядя на дворе мерно колол орехи, а Миша даже не пригубил. — Завтра, — сказал он, радостно улыбаясь, — я уже смогу выпивать. Проснулись мы в каком-то пансионате в Сигнахи от холода. В углу стояли Мишины кожаные замороженные штаны, которые он сам сострочил. — Неудобно получилось, — сказал Гоги. — Похоже, мы уехали не попрощавшись. — Слушай, Гоги, и ты, Юра! — сказал Миша. — Каха проводил нас по этой дороге и разместил в пансионате. — Как же он доехал по этому жуткому серпантину после четырех литров вина? Собирайтесь! Возле дома дядя колол орехи. Хозяин стоял у виноградника в чистой белой майке: — Куда вы девались вчера? — искренне удивился он. Миша засмеялся и сказал мне: — Сегодня больше трех стаканчиков чачи не пей. И вот я выпил четвертый… К прилавку, накрытому Чавчавадзе (пятилитровая бутыль вина, кувшин чачи, сыр, зелень, хлеб, мацони), я пришел, держа под мышкой купленную в птичьих рядах живую индейку Клариссу, которая потом долго прожила в Тбилиси у Гоги на балконе. Миша надел на меня кахетинскую шапку, заказанную для его спектакля. В таких же шапках у «стола» стояли Каха, какой-то средних лет кахетинец, мама которого не велела ему больше с нами выпивать, и шляпник (этот в своей). Миша говорил замечательные тосты. — А где Гоги? — спросил я. — Он пошел покупать ножки на хаши. — Пойду, покажу ему Клариссу. Он обрадуется. — Очень обрадуется, — засмеялся Миша. Гоги был красив в своей матадорской кожаной куртке и строг. Поместив Клариссу в багажник «жигулей», он сказал: — Пора ехать. Пошли за Мишей. Но Миши не было. Нигде. Мы обошли пустеющий базар. — Я без Миши не поеду! — Садись в машину! Верстах в двух от базара по дороге в Тбилиси, до которого оставалось примерно 130 км, Гоги притормозил. — Мишико! Миша остановился, заглянул в машину и, сев на переднее сиденье, задремал. — Он, когда выпьет, всегда идет домой, — сказал Гоги. — После премьеры Мишиного спектакля в немецком Саарбрюккене Чавчавадзе исчез с банкета, и наш друг поэт Мартин Бухорн тут же в тревоге позвонил мне в Тбилиси, что не может его найти. Я сказал Мартину, чтоб он взял карту и проложил кратчайший путь до Грузии. Он нашел Мишико, спокойно и деловито, уже по Франции, идущим домой. Хотя где его дом? После того, помнишь, как разрушили квартиру его любимой тети Тали, он все время где-то снимает. — Вся Грузия, вся Россия, весь мир его дом, — сказал я с хмельным пафосом. — Там, где друзья, которых он любит. Гоги посмотрел мимо меня на улыбающегося во сне Мишико: — Его дом — небо.