— Жила она на окраине города, а сюда на рынок ездила с матерью. Так и познакомилась с твоей мамой. Бывало, заходила к нам, но больше они компанией где-то гуляли. Ну и нагулялись. Она тяжело вздохнула, отвела взгляд в сторону — на темное окно, на свое же отражение. — Ехала домой с прогулки и... — голос дрогнул, но она переборола, сжала губы и договорила: — Надругались над ней. Ей тогда семнадцать, может, восемнадцать. Ей учиться бы, гулять. А не с детьми таскаться. Нил молчал. В горле пересохло. — Ее кузен тут всю жизнь жил, — продолжила бабушка тише. — Тоже с ними гулял когда-то, а потом в священники подался, за отцом своим пошел. К тому моменту года два уже служил. Как узнал, что случилось — сразу к родителям: пусть к нам переезжает. Те и согласились. Ее сюда, сами в городе остались. Она покачала головой, будто вспоминая. — В школу нашу перевели, но на домашнее. Доучиться-то надо было. Аттестат получила, пошла на хлебный завод. Родители деньгами помогали, а она не тратила — копила. А тут домик стоял заброшенный, давно пустой, хозяев никто не помнил. Полиция помогла, нашли кого-то из бывших, тот махнул рукой — забирайте, мол, даром. Бабушка усмехнулась краешком губ. — Дом тот еле держался. Так мы всей деревней его и делали. Девчонки ей одежду для будущего дитя таскали, кто что с чердаков своих принес. Мужики каждый день приходили, спрашивали: что делать будем? Она кивала, деньги свои отдавала на стройматериалы. Инструменты свои были, доски тоже нашлись, а бетон пришлось покупать. Торговались, как могли, потом часть денег ей обратно вернули. Она помолчала, глядя куда-то в стену. — Все лето и весну провозились. А когда она родила — уже с месяц как в своем доме жила. Нил поднял глаза, хотел спросить, но слова не шли, вязли где-то в горле. Бабушка поняла без вопросов. — Того, кто это сделал, нашли через два дня. В баре каком-то, пьяного в стельку. Суд быстрый был — и за решетку. — она выдохнула, коротко, резко. — А в тюрьме сам знаешь, что с такими делают. Он и года там не протянул. В кухне стало тихо. Только вода капала из крана. Нил сидел неподвижно, сжимая в кулаке край кофты. — А прозвище? — спросил тихо. — Откуда? Бабушка усмехнулась — без веселья, скорее устало. — А ты сам посмотри. Один молчит всегда, второй злой, как черт. Никого не подпускают. В школе, говорят, дрались — любо-дорого. Не сдавали друг друга никогда. Для деревенских — кто непонятен, тот и монстр. Так проще. Она помолчала, потом подалась вперед, оперлась локтями о стол. — Но ты запомни, внучек. Монстры — они не те, на кого пальцем показывают. Монстры — те, кто показывает. Нил поднял на нее глаза. Бабушка откинулась назад, устало махнула рукой. — Все. Спать иди. Завтра разберешься. Он кивнул. Поднялся, задержался в дверях. — Бабуль. — Чего еще? — Спасибо. Она только хмыкнула в ответ. Нил вышел. Бабушка еще посидела минуту, глядя в темное окно, потом поднялась, загремела чайником у плиты. В комнате Нил лег, укрылся одеялом до подбородка. Кофта висела на стуле. За окном ветер гнул ветки. Где-то далеко лаяла собака. Нил закрыл глаза. Завтра. ★★★ Утром вся одежда ушла в стирку — отдавать Эндрю его же одежду грязной как-то неудобно. Саму кофту он не тронул. В полдень так в ней и пошел на заправку. — Хэй, Нил! — махнула ему рукой Элисон. Он заметил их слишком поздно. Сет и Элисон сидели на палетах, притащенных откуда-то. Сверху были набросаны пледы. Нил замер. Уйти тихо, чтобы не мешать, уже не получится. — Привет, — он все-таки подошел, сунув руки в карманы. — Чем занимаетесь? — В карты на раздевание играем, — ответил Сет, тасуя колоду. Нил моргнул. Посмотрел на них, потом на улицу, потом снова на них. — На улице? Элисон фыркнула, прикрывая рот ладонью. Сет только головой покачал — мол, тупой вопрос. — Мы сейчас считаем, кто сколько проиграл, — пояснила Элисон, давясь смехом. — А раздеваться будем ночью. Нил дернулся так, будто его током ударило. Ладони сами собой взлетели к ушам. — Я этого не слышал.